О школе Конкурсы Форум Контакты Новости школы в ЖЖ мы вКонтакте Статьи В. Баканова
НОВОСТИ ШКОЛЫ
КАК К НАМ ПОСТУПИТЬ
НАЧИНАЮЩИМ
СТАТЬИ
ИНТЕРВЬЮ
ДОКЛАДЫ
АНОНСЫ
ИЗБРАННОЕ
БИБЛИОГРАФИЯ
ПЕРЕВОДЧИКИ
ФОТОГАЛЕРЕЯ
МЕДИАГАЛЕРЕЯ
 
Olmer.ru
 


Пеллегрино, Ники. "До свидания, Рим"



Перевод Татьяны Зюликовой

 

Ники Пеллегрино

 

До свидания, Рим

 

 

Богоматерь Милосердная

 

Ко всем дверям кнопками приколоты фотографии. На них мы такие, как прежде – не дряхлые и немощные, не сгорбленные под грузом лет и почти отжившие свое. На одних снимках – улыбающиеся невесты под руку с давно умершими мужьями, на других – женщины с грудными детьми или девочки в белых платьях перед первым причастием. Тогда мы были красивы, сильны и здоровы. Тогда мы были молоды.

За этими самыми дверями живем мы, обитатели дома престарелых «Богоматерь Милосердная». На двери в мою комнату тоже висит фотография – ее достали из старой рамки, которая теперь хранится где-то в нижнем ящике шкафа вместе с прочими обломками моей жизни. Персонал редко останавливается посмотреть на снимок и никогда не задает мне вопросов. Наверное, все думают, что рядом со мной – мой муж, но, разумеется, мы не были, да и не могли быть женаты.

Он так красив, что сердце замирает в груди. На губах улыбка. Темные волосы разделены пробором и аккуратно зачесаны на лоб. Плечи выглядят широкими – под пиджак его дорогого костюма подложены специальные подкладки. Мне он кажется усталым – возможно, потому, что я знаю историю этой фотографии. Время, когда она была сделана, сейчас вспоминается гораздо отчетливее событий прошлой недели или даже вчерашнего дня.

Я никогда не называю его имени. Старики, если даже о нем и слышали, вряд ли поверят… а молодые не поймут. Возможно, он еще получит признание, ведь его не забыли, не сомневаюсь. Но кому придет в голову поставить нас рядом? Кто может вообразить, что однажды его жизнь соприкоснулась с моей и навсегда ее изменила?

Если найдется человек, готовый выслушать, я, быть может, и расскажу свою историю. Но я не намерена откровенничать с сиделкой, пока она торопливо обтирает меня влажной губкой, взбивает подушки, поправляет одеяло, а потом спрашивает: «Как вы себя чувствуете, синьора?» – и уходит, не дожидаясь ответа.

Да и вообще, моя история начинается не с него, а с женщины, которая высовывается из окна увитого плющом дома в Трастевере и, глядя на узкую улочку внизу, кричит: «Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!»

 

 

Golden Days*

 

-------------- сноска -------------------------

* Золотые дни (англ.). В качестве названий всех глав, кроме первой и последней, автор использует названия песен Марио Ланца (здесь и далее – примечания переводчика).

-------------------------------------------------

– Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!

Мамин голос было слышно даже через закрытые двери. Он разносился по всему лестничному колодцу, а когда мама высовывалась из окна старого обшарпанного дома в Трастевере, гулко отдавался в узкой улочке далеко внизу.

Из трех сестер я была старшей, и чаще всего mamma звала именно меня. Если нужно отнести в прачечную белье, сходить на рынок или заплести младшим косы, значит, сейчас раздастся ее голос: «Серафи-и-ина!»

В то время mamma была все еще хороша собой. Она смотрелась эффектно даже в поношенном домашнем платье, с волосами, зачесанными назад и собранными у самой шеи в простой хвост. Каждый вечер mamma красила полные губы ярко-красной помадой и аккуратно подводила черным карандашом раскосые кошачьи глаза, потом брала блестящую белую сумочку с золотой застежкой и выходила на ночные улицы.

Одевалась она элегантно – в платья с осиной талией, пышной юбкой и открытыми, как у цыганки, плечами. Большую часть своего гардероба mamma сшила сама. Она вполне могла бы стать портнихой, однако нашла иной способ зарабатывать деньги – способ, который нравился ей гораздо больше.

По вечерам mamma предоставляла нам с сестрами прибираться после ужина и шла в бар на углу, где вместе с подругами лениво потягивала aperitivo, прежде чем отправиться на работу. Мы привыкли оставаться дома одни. Предполагалось, что мы помоем посуду и сразу ляжем спать, но зачем слушаться, когда никто не видит? Иногда мы доставали мамины журналы и разглядывали фотографии кинозвезд – Риты Хейворт, Авы Гарднер, итальянки Джины Лоллобриджиды. Интересно, каково быть такими же красивыми и знаменитыми?..

Mamma не запрещала нам листать журналы, однако вряд ли обрадовалась бы, если бы увидела, как я вынимаю из конвертов ее бесценные пластинки, ставлю на проигрыватель и осторожно опускаю иглу. У нас дома хранилась целая музыкальная коллекция: американский джаз, неаполитанские любовные песни, даже несколько опер. Но моим любимым певцом – певцом, чей голос брал за душу и заставлял трепетать от восторга, – был Марио Ланца.

– Ланца даже не настоящий итальянец, – с презрением говорила моя сестра Кармела. – И вообще, он щекастый – только посмотри на это фото!

– Да ты послушай, как он поет! – отвечала я. – Разве может быть что-нибудь прекраснее?

– Ты поцарапаешь пластинку, если будешь все время ее слушать, и тогда mamma узнает, чем ты тут занимаешься.

Кармеле было тогда четырнадцать. В ее возрасте мне пришлось бросить школу, чтобы присматривать за ней и самой младшей, Розалиной.

У Кармелы был красивый голос. Даже когда она просто слушала мамины пластинки и подпевала, он и то звучал потрясающе. В теплую погоду, забрав сестер из школы, я часто приводила их на Пьяцца-Навона, и Кармела выступала перед туристами.

Обычно Кармела вставала рядом со своим любимым фонтаном. Едва она открывала рот, как вокруг собиралась толпа, и люди начинали бросать в соломенную шляпу монетки. Иногда мы исполняли что-нибудь на три голоса. Мы с Розалиной тоже немного умели петь, хотя настоящий талант был только у Кармелы. Нам мечталось, что в один прекрасный день ее заметят, и тогда наша семья разбогатеет.

Когда шляпа до краев наполнялась лирами, Кармела переставала петь, и мы подсчитывали выручку. Если денег оказывалось достаточно, мы покупали себе мороженое или кока-колу, а потом шли в кино. Больше всего мы любили музыкальные фильмы и часто их пересматривали. «Серенаду» я видела столько раз, что знала чуть ли не наизусть. Впрочем, как и «Любимца Нового Орлеана», «Потому что ты моя» и вообще все картины с Марио Ланца.

– Да ты в него влюбилась! – негодовала Кармела.

– А даже если и так, что с того? – отвечала я.

Я не видела ничего предосудительного в том, чтобы влюбиться в кинозвезду. Марио Ланца был в сто раз лучше тех мужчин, которых я встречала в реальной жизни. Так приятно сидеть в темном зале и смотреть на его искрящиеся глаза и добрую улыбку! А когда он пел «Be My Love», в его голосе звучало подлинное чувство – искреннее и прекрасное. Марио нисколько не походил ни на римских подростков, которые пялились и свистели мне вслед, ни на подозрительно любезных пожилых мужчин, наверняка знавших мою мать.

Пожалуй, я была хорошенькой: полные, как у мамы, губы, собранные в высокий хвост темные волосы, серо-зеленые глаза – мне нравилось думать, что они у меня от отца, хотя я никогда не видела его даже на фотографии. Я носила широкие юбки и тщательно выглаженные, застегнутые до самого горла блузки, на талии – тонкий поясок. И я была заметно выше других девушек, как ни старалась сутулить плечи. Неудивительно, что на меня оглядывались.

Mamma гордилась моей внешностью. Ей нравилось делать мне макияж – намазывать губы розовой помадой, наносить на веки блестящие золотистые тени, – а потом восторгаться, как по-взрослому я выгляжу. Когда это занятие ей надоедало, я старательно смывала все следы косметики.

Не уверена, догадывалась ли mamma, чем мы с Кармелой и Розалиной занимаемся долгими летними вечерами. Возможно, она просто предпочитала смотреть на все сквозь пальцы. Обычно она спала допоздна, потом долго нежилась в ванне, выщипывала брови, красила ногти. Даже если бы mamma узнала, что мои сестры иногда по целым дням не ходят в школу, вряд ли бы ее это сильно встревожило: умеют сосчитать сдачу на рынке, и ладно.

Требовала mamma только одного: все мы должны хотя бы немного говорить по-английски. Сама она переняла кое-что у американцев еще во время войны и теперь каждый день заучивала с нами какую-нибудь новую фразу. Знания эти нам были нужны: туристам, перед которыми выступала Кармела на Пьяцца-Навона, нравилось, когда мы приветствовали их на родном языке или желали приятного отпуска. Они зачастую смеялись и бросали в шляпу еще несколько монет.

– Я родилась с песней на устах, – говорила им Кармела. – Не спешите уходить, послушайте еще. Я умею петь не только по-итальянски, но и по-английски.

После такого приветствия Кармела часто исполняла «Be My Love», мою любимую. Сестра пела легко и чисто, ее голос вызывал в памяти сладкие персики и теплый мед.

– Вот стану взрослой и начну выступать в ночных клубах, – строила планы Кармела, пока мы сидели у фонтана и ели мороженое. – Однажды я непременно прославлюсь, куплю большой палаццо на берегу моря, и вы все будете там жить. Ну и я, конечно, тоже, когда не надо будет записывать пластинки и сниматься в кино.

– А я не хочу жить в палаццо на берегу моря, – пожаловалась Розалина, ловя языком капли растаявшего фисташкового мороженого. – Хочу остаться в Риме и продавать gelato* на Пьяцца-Навона.

-------------- сноска -------------------------

* Мороженое (итал.).

-------------------------------------------------

– Да ты сама все съешь, и продавать будет нечего! – со смехом ответила я.

– Неправда! – возмутилась она. – У меня всегда будет самое вкусное мороженое. Я стану богаче Кармелы и куплю большую квартиру в Трастевере. У каждой будет своя кровать, и больше не придется спать всем вместе.

Вечером мы втроем устраивались в одной двуспальной кровати. Поздно ночью mamma возвращалась домой и перекладывала Розалину на матрас: она была самой маленькой и спала крепче всех. Утром, проснувшись на полу, Розалина начинала хныкать и пыталась забраться к нам под одеяло.

Мы ютились в двух загроможденных вещами комнатушках – спальне и гостиной, где я готовила на газовой горелке обед. Мылись и ходили в туалет в общей с соседями комнате в конце коридора. В тесной квартирке было вечно темно и сыро. Наверное, в другой части города мы смогли бы найти что-нибудь более приличное, но mamma даже слышать не хотела о переезде.

– Мы живем в Трастевере – в самом сердце Рима, – говорила она. – Зачем нам куда-то переезжать?

Маме нравился лабиринт узких улочек, высокие терракотовые дома с дверными проемами в виде арок, увитые ползучими растениями стены, живописные уличные часовни, развешенное на веревках белье, старуха, каждое утро выползавшая на крыльцо погреться на солнышке и полущить горох, мужчины, которые ставили прямо на мостовой складные столики и добрую половину дня резались в карты и переругивались. Она обожала сам дух Трастевере.

По воскресеньям мы с мамой ходили на утреннюю мессу в старинную церковь на Пьяцца-ди-Санта-Мария. К началу мы опаздывали, поэтому проскальзывали внутрь как можно тише, садились на заднюю скамью и устремляли взгляд на яркие мозаики над алтарем, видневшиеся в конце длинного коридора из колонн. Mamma прятала свои блестящие, цвета полированной меди волосы под платок и скромно закалывала платье у горла. Во время молитвы она склоняла голову и закрывала глаза. Задолго до окончания службы mamma поднимала нас с места и, прижав палец к губам, выводила из церкви. И только много лет спустя я поняла, почему: ей не хотелось ставить в неловкое положение знакомых мужчин и давать их женам пищу для размышлений.

Едва мы оказывались на площади, как mamma стягивала с головы платок и сразу становилась сама собой.

– Ну что, девочки, в какое кафе пойдем? – весело спрашивала она. – Серафина, сегодня ведь твоя очередь выбирать?

В воскресенье нам разрешалось сидеть рядом с мамой в тени солнечных зонтиков или в кабинке рядом со стойкой и заказывать все, что душе угодно. Куда пойти, мы выбирали по очереди. Розалине нравилось кафе на Пьяцца-ди-Санта-Мария: вокруг фонтана обычно бегали дети, и ей было с кем поиграть. Кармела предпочитала экспериментировать. Ну а я, как знала вся семья, любила местечко в конце узкого переулка, которое хранило особый дух старины.

По воскресеньям mamma нас баловала: заказывала глубокие вазочки с мороженым и целые горы сладостей. Пока мы ели, она медленно прихлебывала эспрессо и курила. Mamma часто покупала в киоске на площади журнал «Конфиденце» и, перелистывая страницы, отпускала едкие замечания по поводу кинозвезд, на фотографии которых мы трое глядели во все глаза.

– Вы только посмотрите на эту Софи Лорен. Ну и нос! Острый, еще и ноздри слишком большие. Ну а Джина Лоллобриджида? Хорошенькая, спору нет, но вечно какая-то растрепанная. – Она пригладила собственные волосы. – С такими-то деньгами могла бы сделать прическу и поприличнее.

– Тебе тоже надо стать кинозвездой, mamma, – сказала Розалина с полным ртом, уплетая сливочный cornetto*. – Ты в сто раз красивее синьоры на картинке.

-------------- сноска -------------------------

* Рожок (итал.).

-------------------------------------------------

Mamma рассмеялась и нежно ущипнула мою младшую сестренку за щеку:

– Ты хочешь, чтобы я стала знаменитой, cara?*

-------------- сноска -------------------------

* Дорогая (итал.).

-------------------------------------------------

– А можно и мне стать знаменитой? И Кармеле с Серафиной? – спросила Розалина.

– Думаю, можно. Почему нет?

– Тогда да, хочу! – решила Розалина.

Заметку в колонке сплетен нашла Кармела.

– Ой, тут что-то о Марио Ланца. – Она наморщила лоб, старательно разбирая слова. – Кажется, он приезжает в Рим!

– Дай я посмотрю!

Как и Кармеле, чтение давалось мне с трудом. Водя пальцем по строчкам, я медленно прочла:

– «По слухам, Марио Ланца собирается сняться в фильме “До свидания, Рим”. Съемки пройдут в Италии. Ланца приезжает к нам из Америки вместе с женой Бетти и четырьмя детьми…» Ой, а внизу страницы – фотография! Правда, они замечательно смотрятся вместе?

Mamma разглядывала фотографию очень долго: возможно, она представляла себя в стильном, как у Бетти, пальто с присборенными рукавами, рядом с Марио и четырьмя идеальными детьми в костюмчиках одного цвета.

Я ждала, когда же mamma сделает какое-нибудь ехидное замечание, но, похоже, придраться было не к чему.

Mamma, а мы сможем его увидеть? Попросить автограф? – Кармела всегда притворялась, будто равнодушна к Марио Ланца, однако новость взволновала и ее. – Вдруг мы услышим, как он поет, раз он остановится в Риме?

В ответ мама только пожала плечами:

– Посмотрим… Может быть…

Что означало: «Вряд ли».

Прикончив сладости, мы отправлялись домой. По воскресеньям mamma любила полениться. Она густо намазывала лицо кольдкремом, чтобы кожа стала мягкой, накручивала волосы на бигуди и ложилась подремать.

– Девочки, дайте я немножко отдохну, – сонно бормотала она. – Смотрите, какая хорошая погода. Почему бы вам не прогуляться? Только, Серафина, поздно не возвращайтесь – тебе еще готовить сестрам пасту.

Я никогда не задумывалась, какую вольную жизнь мы вели: гуляли по всему Риму и сами решали, куда пойти. Если нам хотелось пить, Кармела клала на землю шляпу и начинала петь. Собрав достаточно денег, мы находили какой-нибудь бар и покупали по бутылке ледяного апельсинового сока. Когда мы останавливались в толпе туристов рядом с Колизеем или Пантеоном, а Кармела бывала в голосе, шляпа наполнялась гораздо быстрее, и мы могли позволить себе пиццу или трамеццини – сэндвичи из треугольных кусочков мягкого белого хлеба с ароматными начинками. Иногда хватало даже на билет на трамвай.

Обычно, подходя к дому, мы слышали мамин голос задолго до того, как видели ее саму. Держа в руке зажженную сигарету, она перевешивалась через перила узкой террасы, где мы выращивали зелень и помидоры, и громко звала меня по имени:

– Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!

 

 

My Destiny*

 

-------------- сноска -------------------------

* Моя судьба (англ.).

-------------------------------------------------

Статью о Марио Ланца я вырезала из журнала и спрятала в коробку, где хранила свои вещи – ничего особенного, только красный шарф (уж больно мне не хотелось, чтобы он попал Кармеле в руки), золотую цепочку с образком – подарок на крестины – и несколько открыток от мамы на день рождения. Все остальное у нас было общее. Одежду, из которой я вырастала, донашивали сестры. Туфли тоже, если, конечно, я не успевала их сильно стоптать. Моя старая кукла теперь перешла к Розалине, как и розовые ленты для волос.

Я не хотела, чтобы другие прикасались к фотографии из «Конфиденце». Мне нравилось смотреть на нее: Марио Ланца держал за руки дочерей – двух симпатичных девочек в опрятных белых свитерах и жакетах на пуговицах, блестящих кожаных туфельках и коротких носочках. Из подписи под фотографией я узнала, что младшую зовут Элиза. Она стояла, застенчиво опустив кудрявую головку. Старшая, Коллин, была выше ростом и казалась увереннее в себе.

Интересно, каково это, когда папа с гордостью смотрит на тебя и крепко сжимает твою руку? Даже если mamma знала, кем были наши отцы, нам она не рассказывала. Думаю, она и сама понятия не имела. Через ее жизнь прошло много мужчин, и ни один не стал для нее чем-то большим, чем просто источником денег.

Домой mamma мужчин не приводила: наверное, снимала где-нибудь комнату или номер в отеле – я так никогда и не решилась спросить. В то время я знала еще слишком мало и нисколько не стыдилась того, чем занималась моя мать. Я считала ее ремесло вполне обычным – оно кормило нас обеих во время войны, когда многие семьи жили впроголодь. Благодаря ему мама не прекращала следить за собой, пока другие женщины увядали и опускались. Они с подругами носили золотые серьги и туфли на высоких каблуках, их губы оставляли на бокалах следы помады, а от тел исходил аромат acqua di Colonia* и духов «Л’эрдютан». О том, куда они шли каждую ночь после посиделок в баре на углу, говорить было не принято.

-------------- сноска -------------------------

* Одеколон (итал.).

-------------------------------------------------

Кармела родилась во время войны. Кожа у нее была светлее, чем у меня, и ей нравилось думать, будто ее отец – американский солдат. Зато Розалина выглядела, как настоящая итальянка – шоколадные глаза и смуглая кожа, которая летом покрывалась темным загаром. Помню, в какое отчаяние пришла mamma, когда забеременела в третий раз и поняла, что платья скоро станут ей малы, а денег снова не будет хватать.

Кем бы ни был мой отец, думаю, они с мамой выросли в одном городе. Mamma родилась на равнинах у подножия Везувия, где ее отец работал каменотесом.Еще совсем молодой она сбежала в Рим и теперь редко рассказывала о своей жизни до Трастевере. Но по некоторым признакам я догадывалась, что ее семья жила бедно: mamma терпеть не могла дешевое жесткое мясо, которое приходилось варить часами, залатанную одежду, посуду с отколотыми краями и подержанные вещи. Она любила все новое и блестящее, любила находить поводы для радости.

Расспросы об отцах никогда ни к чему не приводили. Больше всего хотелось узнать правду Кармеле. Ее восхищало все американское: музыка, актеры, даже туристы, которых мы видели на улицах.

– Когда-нибудь я обязательно найду своего папу, – любила повторять она.

– И где же ты станешь искать? – спрашивала я. – Ты ведь даже не знаешь, как его зовут.

– Ну, имя выпытаю у мамы.

– А вдруг у него есть другая семья, и он знать тебя не захочет?

В ответ Кармела только пожимала плечами.

– Зачем беспокоиться об этом сейчас? Для начала его надо просто найти.

Раньше я не понимала, почему Кармела мечтает об отце. Разве я не счастлива и так, без него? Но увидев фотографию в «Конфиденце», я поняла, какой должна быть настоящая семья: все нарядно одеты и улыбаются, а родители держат детей за руки: Бетти – мальчиков, Марио – девочек.

– Пожалуй, мне тоже хочется найти своего папу, – призналась я Кармеле.

Мы сидели прислонившись к перилам крошечной террасы и грелись в лучах вечернего солнца. Кармела красила ногти ярко-красным лаком, который без спросу взяла с маминого туалетного столика.

– Как думаешь, какой он?

Я закрыла глаза и попробовала нарисовать портрет мужчины с серо-зелеными глазами, который идет по улице рядом с мамой. Но лицо мужчины расплывалось, и я никак не могла представить, что он держит меня за руку.

– Не знаю, – ответила я наконец.

Кармела попыталась помочь:

– Ты красивая, значит, он тоже симпатичный. И высокий – ты ведь пошла не в маму. Ну как? Видишь его?

– Почти… нет, не вижу.

Мужчина почему-то превратился в Марио Ланца, а уж он-то никак не мог быть моим отцом.

Кармела приподняла руки, чтобы не смазать лак.

– Красивый цвет, – довольно сказала она.

– Тебе все равно придется снять лак, пока mamma не заметила.

– Посмотрим.

– Она разозлится, если узнает, что ты переводишь ее косметику.

– Почему это перевожу? – обиделась Кармела. – Между прочим, мне идет.

Далеко внизу громко предлагал свои услуги точильщик ножей. На улице становилось людно. Если выгнуть шею назад, можно увидеть, как mamma сидит за столиком перед баром и потягивает что-то из бокала – запасается силами на ночь. Она ушла примерно час назад, накрасив ногти тем же ярким лаком и надев новенький золотой браслет с брелоками, которым, наверное, уже успели налюбоваться все ее подруги.

– Думаешь, мы станем такими же, как mamma? – внезапно спросила Кармела.

– О чем ты? – удивилась я. Мне и в голову не приходило, что кто-то из нас может пойти по маминым стопам. – С чего нам становиться такими, как она?

– А mamma думает, что станем – я сама слышала. Они с подружками смеялись и говорили: «Вот передадим дела дочерям и уйдем на покой».

– Она ведь это не серьезно? – с ужасом спросила я.

– Почему не серьезно? Неужели ты ни о чем не догадывалась? Ты достаточно взрослая, Серафина, так что, думаю, ждать осталось недолго.

– Никогда, – ответила я. – Ни-ко-гда.

Кармела немного полюбовалась своими ярко-красными ногтями.

– А на что ты собираешься жить?

Я никогда не заглядывала в будущее и думала только о том, чем занималась каждый день: подметала пол и заправляла постель, ходила на рынок и гладила белье, вместе с сестрами бродила по Риму и придумывала новые развлечения.

– Не знаю, – призналась я.

– Так пора бы задуматься, – заметила Кармела.

– А сама-то ты собираешься петь?

– Конечно. – Кармела серьезно посмотрела на меня. – Серафина, ты мне поможешь?

– Да, если смогу. Но как?

– Надо узнать, когда Марио Ланца приезжает в Рим. Я хочу спеть для него. Если ему понравится, кто знает… Вдруг он возьмет меня в свой фильм или даже поможет перебраться в Америку.

– Кармела, ты же еще маленькая… – начала было я.

– Я буду петь для него. Если ты мне не поможешь – что ж, справлюсь одна.

Я всегда завидовала этой ее уверенности. Даже в детстве сестра точно знала, чего хотела. Вряд ли она когда-нибудь встретится с Марио Ланца, не то что споет для него, но отказать ей я не могла и пообещала помочь.

Ночью, лежа в постели и вдыхая исходящий от сестер запах чистых волос и горячего молока, я размышляла о словах Кармелы. Неужели mamma и правда думает, будто мы согласимся жить ее жизнью – накрасим ресницы, подведем брови и отправимся вслед за ней на ночные улицы? С другой стороны, а на что еще я гожусь? Я ничего не умела – только убирать дом и присматривать за сестрами. Детство осталось позади, а я и не заметила, как оно кончилось, погруженная в грезы наяву.

Так я лежала и мучилась тяжелыми мыслями, пока в замке не повернулся ключ и не заскрипела входная дверь. Кармела вздохнула и пошевелилась, Розалина засунула в рот палец и зачмокала.

Я слышала, как mamma ходит по гостиной. Она налила что-то в стакан – скорее всего, красное вино, которое открыла еще за обедом, – потом щелкнула зажигалкой и подвинула стул. Mamma никогда не ложилась сразу, как бы поздно ни приходила. Сначала ей нужно было немного отдохнуть. А когда наконец она устраивалась на кровати, тесня меня бедрами, от ее кожи исходил острый чужой запах, часто смешанный с запахом табачного дыма и кислого вина.

Mamma, – прошептала я, когда она открыла дверь в спальню.

– Серафина, ты до сих пор не спишь?

– Слишком жарко, – солгала я.

– Уже поздно, ты не выспишься.

Mamma, где ты была?

– Где была? Да где обычно. Хорошая выдалась ночь. Завтра сходим купим тебе ткань на платье. – Она с трудом переложила Розалину на матрас. – Нужно сшить тебе что-нибудь нарядное. Может, зеленое, под цвет глаз?

– Да, может, и зеленое…

Мысль о новом платье была заманчива.

Mamma легла.

– Тонкие бретельки… – сонно пробормотала она, – вырез сердечком…

Той ночью я почти не спала. Когда мне все-таки удавалось задремать, меня мучили странные, тревожные сны. На утро голова болела, во рту было сухо. Я то и дело срывалась на сестер: накричала на Розалину за то, что она слишком долго застегивала босоножки, и чуть не поругалась с Кармелой из-за лака.

– В школу ты в таком виде не пойдешь! – сказала я.

– А я и не собираюсь. Хочу попеть на Пьяцца-дель-Пополо, а потом погулять в садах.

– Не сегодня.

– Так не честно! – хныкала Кармела, пока я смачивала ватный тампон в жидкости для снятия лака. – Почему тебе можно не ходить на уроки, а мне нельзя?

– Потому что mamma так решила. Мы с ней идем покупать ткань на платье, и мне некогда шататься с вами по городу.

– Ну и ладно! Погуляем одни, правда, Розалина?

Упрямства Кармеле было не занимать.

– Никуда вы не пойдете. – Я схватила ее за руку и принялась оттирать ноготь на большом пальце. – Я отведу вас обеих в школу, и даже не вздумай перечить. А в награду скуплю на обратном пути все журналы, на которые хватит денег. Тебе ведь хочется узнать новости о Марио Ланца?

– Пожалуй, – неохотно согласилась Кармела.

Она притихла, и мне удалось спокойно снять лак. Кармела дулась всю дорогу – не могла простить мне свои дочиста оттертые ногти, – и я была рада, когда она наконец исчезла в толпе одноклассниц: до обеда с ней будут маяться другие.

Избавившись от Кармелы, я отправилась за покупками на рынок Тестаччо. Я быстро переходила от прилавка к прилавку, выбирая что подешевле: перезрелые помидоры, годящиеся только на томатный соус, сухую корочку пармезана – для супа сойдет, – подгорелый хлеб, крошечные артишоки, которые надо будет съесть как можно скорее.

За обед всегда отвечала я. Все рецепты я знала от мамы. Она умела готовить и крестьянскую пищу – наверное, научилась когда-то у своей матери, – однако предпочитала блюда римской кухни. В такой тесноте, еще и на газовой горелке, особых изысков не сотворить, но я старалась, как могла: жарила соленую треску с луком, нарезала салаты с анчоусами и горьким цикорием, делала пасту с беконом и соусом из яичных желтков. Лучшей наградой за труды мне служили довольные улыбки сестер.

Путь от Тестаччо до дома всегда давался мне нелегко. Я тащилась с тяжеленной корзиной в руках и с завистью смотрела вслед девушкам, проносящимся мимо на мотороллерах. Они сидели боком, а их волосы развевались по ветру. Несколько раз приходилось ставить корзину на землю, чтобы передохнуть. Я уже успела пожалеть об обещании купить журналы, но все же взяла в киоске «Темпо», «Новеллу» и «Ла Сеттимана» – я ведь не знала, в каком из них могут оказаться новости о Марио Ланца.

В квартире было тихо. Mamma спала. Стараясь не шуметь, я поджарила на медленном огне лук вместе с жирными обрезками говядины, которые мясник отдал мне почти даром. Потом нарезала помидоры, спрыснула оливковым маслом и поставила тушиться, а сама разложила на столе журналы и принялась медленно их листать в поисках статьи о Марио Ланца, а лучше – еще одной фотографии.

Я старательно разбирала напечатанные слова, но далеко не продвинулась – отвлеклась на гороскопы и эскизы модных платьев. Примерно через полчаса появилась mamma в потрепанном халате из розового шелка. Вид у нее был разбитый. Впервые я заметила, что под глазами у мамы появилась сеть мелких морщинок, а в волосах серебрятся седые пряди.

– Свари, пожалуйста, кофе, cara, – сказала она хриплым голосом, протягивая руку за сигаретами. – И сделай мне бутерброд с джемом, если он еще остался.

Mamma пододвинула стул к открытому окну, со вздохом опустилась на него и закурила.

– Ты устала?

Я отрезала кусок хлеба и намазала его толстым слоем абрикосового джема.

– Ничего, просто надо поесть и принять ванну. Мы ведь, кажется, собирались купить красивую зеленую ткань и сшить тебе новое платье?

– Тонкие бретельки и вырез сердечком, – напомнила я.

Она потерла глаза и улыбнулась:

– Все верно. Ты будешь в нем такая элегантная!.. Чувствуешь себя взрослой женщиной, Серафина?

 

 

Serenade*

-------------- сноска -------------------------

* Серенада (англ.).

-------------------------------------------------

 

Я часто воображала, как встречу Марио Ланца, как его глаза весело заблестят, и из толпы девушек, жаждущих получить автограф, он выделит одну меня. Я грезила наяву, безвольно погружалась в мечты и не замечала происходящего вокруг.

– Смотри под ноги, Серафина! – отчитывала меня mamma. – Какая-то ты сегодня неуклюжая – совершенно на себя непохожа.

Целое утро мы ходили по магазинам и разглядывали бесконечные рулоны скользких шелков самых заманчивых оттенков, и всякий раз я отрицательно качала головой. В конце концов mamma бросила со мной советоваться и купила ткань по своему вкусу – блестящую зеленую вискозу в белый горошек. В платье такой вызывающей расцветки я представляла себя с трудом.

– Да что с тобой такое? – ворчала мама. – Другая на твоем месте радовалась бы новому платью.

Я не могла признаться, почему мне больше нравится хлопок в цветочек и пастельные девчоночьи тона: пришлось бы говорить о многом таком, о чем мы обе предпочитали молчать.

От похода по магазинам настроение у мамы улучшилось. Она купила себе клипсы в виде ромашек, темные очки и открытые золотистые босоножки с ремешком сзади. Расплачиваясь, mamma доставала деньги из сумочки и тщательно пересчитывала, прежде чем отдать кассиру.

– Жарко становится, а у нас столько покупок! – вздохнула она. – Давай поедем на такси. Можно зайти в бар – вдруг кто-нибудь из девчонок уже там? Посидим, выпьем чего-нибудь…

– Мне надо забрать из школы Кармелу с Розалиной, – напомнила я.

Mamma моего беспокойства не разделяла.

– У них ведь есть ключи? – спросила она.

– Да…

– Ну, значит, Кармела справится и одна. Она уже достаточно взрослая и должна больше нам с тобой помогать.

– Они будут меня ждать – я всегда их встречаю.

– Ничего, Кармела сообразит, в чем дело, – стояла на своем mamma. – Не дурочка и дорогу домой знает. Не волнуйся ты так, cara!

Мама остановила такси. Я впервые ехала в машине, и меня совершенно пленили гладкие кожаные сиденья и белые занавески, которые можно задернуть, если хочешь укрыться от жары или посторонних взглядов. Когда мы подъехали к Трастевере, mamma принялась поспешно приводить в порядок лицо: припудрила нос и щеки, накрасила губы и пригладила брови.

У самого бара она опустила окно и громко окликнула своих подруг: пусть все видят, как мы выходим из дорогой машины, нагруженные многочисленными свертками.

Две мамины подруги сидели за уличным столиком, который считали своим, и потягивали темно-красный кампари.

Ciao, bella!* – закричали они. – Иди скорей сюда и покажи, что вы там купили.

-------------- сноска -------------------------

* Привет, красавица! (итал.).

-------------------------------------------------

– Да так, разные милые вещицы, – улыбнулась mamma. – Как всегда извели кучу денег.

Они подвинулись, освобождая место за столиком, чмокнули нас обеих в щеку, махнули официанту, чтобы принес еще напитков, и принялись восторгаться нашими сокровищами. Mamma сняла новые клипсы и продемонстрировала остальным.

– Ах, дорогая, что за прелесть! – воскликнула ее лучшая подруга Джанна. – Это ведь не настоящие бриллианты?

– Нет, конечно, просто бижутерия. Но все равно смотрится очень стильно. А теперь я покажу вам босоножки – вот где настоящий шик!

Остальные прекрасно сознавали, что mamma гораздо красивее их. Чужая зависть ее нисколько не смущала – скорее даже радовала. Если ночь проходила особенно удачно, mamma никогда не упускала случая это подчеркнуть: показывала подругам какую-нибудь новую побрякушку, подставляла понюхать надушенное запястье, один раз даже появилась в баре в зимней накидке, отделанной натуральным мехом.

Все свое богатство эти женщины носили на себе: золотые кольца, цепочки, платья по последней моде. Некоторые снимали квартиры намного беднее нашей; главное, выходя из дома, они должны выглядеть на все сто.

Золотистые босоножки привели всех в восторг. Джанна сунула в них ноги, надела клипсы в виде ромашек и приняла картинную позу фотомодели.

Среди маминых подруг мне было неуютно. Я не привыкла бывать в их обществе и не знала, как себя вести.

Наверное, они почувствовали мое смущение и попытались меня расшевелить. Джанна прицепила мне на уши мамины новые клипсы, потом сняла и протянула через стол несколько колец.

– Серафина, ты такая простушка, – объявила она. – Пора бы тебе обзавестись украшениями. На-ка, примерь. И еще, пожалуй, ожерелье. Нет? В твоем возрасте уже надо начинать заботиться о своей внешности. Мужчинам не нравятся женщины, которые за собой не следят, ты уж мне поверь!

– Джанна, – вполголоса сказала mamma. – Если она не хочет примерять кольца, не надо к ней приставать.

– Почему это не хочет? Любой девушке нравится хорошо выглядеть. Ну же, надень!

Кольца на мне смотрелись нелепо. Мои руки огрубели от домашней работы, кожа на них была шершавая и покрасневшая, а ногти обломанные.

– Надо бы сделать тебе маникюр. – Джанна продемонстрировала мне собственные руки. – Видишь, какие ухоженные? Я всегда подравниваю ногти пилочкой и крашу в красивые цвета, а в основание втираю немного оливкового масла. Такие мелочи очень важны – сама скоро поймешь.

– Маникюром ее не прельстишь, – сказала mamma и сделала официанту знак принести еще кампари: она уже успела прикончить первый бокал. – Серафина пока не готова к подобным вещам.

Джанна изумленно уставилась на меня:

– А сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – призналась я.

– Ну, в девятнадцать можно позволить себе немного косметики и украшений, – безапелляционно заявила она. – В твоем возрасте я уже уехала из дома и…

– Не надо, Джанна, – тихо сказала mamma и покачала головой.

Джанна обиделась, что ее перебили, забрала кольца и нанизала их на пальцы.

– Если передумаешь насчет маникюра, предложение в силе, – буркнула она.

В ответ я улыбнулась, но только из вежливости. Mamma была права: мне никогда не хотелось намазать ногти блестящим лаком неестественного цвета, нацепить на руки и шею тонну металла и расхаживать в таком густом облаке духов, что можно попробовать на язык. Я никогда не мечтала стать такой – даже в глубине души.

Второй бокал кампари mamma смаковала медленно. Она неспешно прихлебывала вино и курила, а я старалась не думать о том, что сестры ждут меня на крыльце школы. Разговор я слушала вполуха. Женщины обсуждали, куда стоит пойти на Виа Венето и кого и с кем видели прошлой ночью.

Я обрадовалась, когда mamma наконец-то допила кампари и собралась идти домой.

– Надо раскроить материал Серафине на платье. Вечером увидимся, тогда и выпьем еще по бокальчику, верно, девочки?

Сестры добрались до дома без происшествий, как и обещала mamma. Особенно понравилось бродить по городу без присмотра Розалине.

– Мы прошли через Пьяцца-ди-Санта-Мария, и официант из кафе подошел к нам и подарил по леденцу, – щебетала она. – Мне попался лимонный. А еще официант просил передать тебе привет, mamma.

В ответ мама промычала что-то неразборчивое: она уже раскладывала зеленую ткань в белый горошек на столе, держа во рту булавки.

– А потом мы сразу пошли домой, – заверила Розалина. – Только остановились поздороваться с продавцом газет. Он сказал, что Серафина уже к нему заходила и купила целую кучу журналов.

– Очень хорошо, cara, – рассеянно ответила mamma. – Девочки, дайте мне спокойно разобраться с платьем. Посидите пока на террасе, погрейтесь на солнышке. Возьмите с собой журналы – заодно попрактикуетесь в чтении.

Мы послушно пошли на террасу. Розалина не могла разобрать мелкий шрифт и только притворялась, что читает. Кармела успела снова накрасить ногти – я заметила это, едва она перевернула первую страницу. Поймав на себе мой взгляд, она показала мне язык.

– Тебе же попадет! – прошипела я.

– А, наплевать. – Кармела загородилась от меня выпуском «Новеллы».

Я и не подозревала, сколько в журналах текста – обычно мы только разглядывали картинки. Теперь мне приходилось старательно выискивать голливудские новости среди светской хроники и заметок о моде.

Пока mamma делала выкройку и строчила на машинке, я до головной боли продиралась сквозь бесконечные колонки слов.

Розалине скоро стало скучно.

– Давайте пойдем на площадь, – канючила она. – Вдруг официант даст мне еще леденец.

– Нет, сначала разберемся с журналами, – отрезала Кармела.

– Журнал слишком трудный, он мне не нравится, – пожаловалась Розалина.

– Тогда возьми мой и перестань ныть, – нетерпеливо ответила Кармела.

– Девочки, – крикнула mamma, не переставая строчить на машинке, – я все слышу!

Наконец я наткнулась на фотографию в журнале «Темпо». Это был кадр из «Серенады», последнего фильма с Марио Ланца, где он сыграл певца, который теряет голос и впадает в отчаяние. На снимке он с выражением невыносимой боли на лице царапал ногтями еще сырую глиняную статую.

Я пробежала глазами заметку под фотографией, затем прочла еще раз, внимательнее, желая убедиться, что поняла правильно.

– О нет, какой ужас…

– Что такое? – спросила Кармела.

– Марио Ланца потерял голос, прямо как в «Серенаде». Он больше не может петь.

– Потерял голос? – недоверчиво переспросила Кармела.

– Вот, сама послушай. «Марио Ланца повторяет судьбу своего героя? Знаменитый тенор не пел вживую с тех пор, как в прошлом году отменил гастроли в Лас-Вегасе, сославшись на больное горло и разочаровав многочисленных поклонников. Последний альбом певца, “Ланца на Бродвее”, критики объявили полным провалом, а теперь ходят слухи, будто Марио, подобно герою “Серенады”, потерял голос. Марио Ланца родился в Филадельфии в семье итальянских иммигрантов. Певца называли новым Карузо и прочили ему величие. Но некоторое время назад он стал форсировать звук, особенно в верхнем регистре, что в сочетании с недавними проблемами со здоровьем могло окончательно сгубить голос – ужасная трагедия для всех нас».

Кармела потрясенно взглянула на меня:

– Раз он не может петь, значит, и в Рим на съемки не приедет. Есть в статье что-нибудь о съемках?

– Нет, ничего.

Кармела отобрала у меня журнал, желая увидеть статью собственными глазами.

– А что значит «форсировать звук в верхнем регистре»? – спросила я.

– Наверное, это про верхние ноты – он напрягается, чтобы их достать.

– То есть, надсаживает голос? И у него болит горло?

– Может, и так, – пожала плечами Кармела. – Хотя странно. Он же звезда. Зачем ему рисковать карьерой и портить себе голос?

– В «Серенаде» Марио не может петь, потому что у него разбито сердце, – напомнила я. – А потом он встречает прекрасную мексиканку, и талант к нему возвращается.

– Это просто кино, в настоящей жизни от разбитого сердца голос не пропадает. Должна быть причина посерьезнее.

– Разве можно потерять такой голос? Это ведь от Бога!

– Не знаю, – ответила Кармела. – Думаю, он как-нибудь повредил себе горло. Бедный Марио Ланца! Даже представить страшно – открываешь рот и не можешь запеть. Если это правда, его жизнь кончена. Что он без своего голоса?

 

 

Ave Maria

 

Кармелу приводили в восторг мамины вещи – корсеты, с помощью которых она подчеркивала талию и утягивала живот, поддерживающие грудь бюстгальтеры с косточками… Иногда сестра наряжалась в мамину одежду, набивала бумажными салфетками места, которые еще не могло заполнить тело, и щеголяла по квартире в атласе и кружевах. Mamma не возражала. Она не отчитывала Кармелу за крашеные ногти и не сказала ни слова даже тогда, когда та ушла из дома, а вечером вернулась с короткой стрижкой, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах». Что бы ни вытворяла сестра, ей все сходило с рук.

Но не Кармеле, а мне сшили новое платье – ярко-зеленое в белый горошек, с тонкими бретельками, открывающими загорелые плечи, и юбкой-солнцем, которая красиво развевается, если покружиться. Я видела, с каким выражением смотрела Кармела, когда mamma поставила меня перед зеркалом, чтобы проверить, хорошо ли сидит.

– Когда ты из него вырастешь, оно достанется мне, – сказала Кармела. – Так что уж постарайся не заляпать его и не порвать.

Однако я знала, что она ошибается: это платье никто не будет за мной донашивать. Mamma сшила его для меня одной.

– Ну, что скажешь? – спросила mamma, с улыбкой глядя на мое отражение. – Bella*, правда?

-------------- сноска -------------------------

* Красавица (итал.).

-------------------------------------------------

– Очень красиво, – согласилась я.

Mamma шила умело и быстро, но с этим платьем она не стала спешить, не желая сделать ни одного неудачного стежка или неровного шва. Платье запросто могло сойти за модель из какого-нибудь шикарного магазина на Виа Кондотти. Я в нем просто преобразилась: кончики волос касаются обнаженной спины, в глубоком вырезе видна высокая грудь.

– Можно мне тоже примерить? – попросила Кармела. – Ну пожалуйста!

– Оно на тебе повиснет, cara, – рассмеялась mamma. – У тебя пока не та фигура. Может быть, через несколько лет…

– На что Серафине такое нарядное платье? Она же никуда не ходит.

– Вот теперь и начнет ходить, – весело ответила mamma. – Кто знает, Серафина, что принесет тебе это платье…

Я повернулась к маме спиной, чтобы она расстегнула молнию.

– Нет-нет, не снимай, – остановила она меня. – Давай сходим в бар – пусть девчонки на тебя полюбуются. Только выпьем по бокальчику, cara, и сразу вернемся домой. Должны же все посмотреть, какое шикарное платье я сшила.

Кармела тут же заявила, что поможет мне навести красоту. Ей нравились мамины баночки с кремом, мягкие пуховки для пудры, золотые тюбики с помадой, а больше всего – прессованная косметика от «Макс Фактор», которой, если верить рекламе, пользовалась сама Элизабет Тейлор.

– Можно мне с вами? – упрашивала она, намазывая на щеки румяна и любуясь своим отражением в зеркале. – Только на один стакан кока-колы. Обещаю вести себя хорошо!

Mamma с улыбкой покачала головой:

– Иногда ты так похожа на меня в молодости, Кармела… очень похожа…

 

* * *

 

В баре на углу громко играл рок-н-ролл и трепыхались на ветру желтые зонтики. Мамины подружки уже сидели за своим любимым столиком. Едва они нас увидели, как закричали официанту, чтобы нес еще кампари. В мой бокал он положил дольку апельсина и яркий бумажный зонтик.

– Ваш первый коктейль, – торжественно произнес он, ставя бокал на стол.

Все начали суетиться вокруг нас: восторгались платьем, заставляли меня кружиться, чтобы посмотреть, как развевается юбка; потом распустили мне волосы, и, когда они мягкими волнами рассыпались по плечам, принялись восхищенно ахать.

– Очаровательно! – объявила mamma.

– Да, так гораздо лучше, – согласилась Джанна.

Кампари оказался горше, чем я ожидала, зато приятно пузырился. Я пила маленькими глоточками, стараясь не пролить на платье. Как только я осушила бокал, мне тут же заказали следующий.

– Ваш второй коктейль, – со смехом сказал официант.

Второй бокал я прикончила быстрее. Мир вокруг начал приятно расплываться, свет как будто стал мягче.

Кто-то из женщин надел мне на руку золотой браслет, и я не сказала ни слова, хотя ощущать прикосновение нагретого чужим телом металла было противно. Мне начесали волосы и накрасили губы. Я не возразила, даже когда Джанна занялась моими ногтями, дымя сигаретой мне в лицо. Все это напоминало вечеринку, встречу добрых друзей.

Mamma взглянула сначала на темнеющее небо, потом на часы.

– Уже поздно, – сказала она, и веселье сразу прекратилось.

Женщины начали поспешно пудриться. Джанна брызнула на запястья еще духов и провела за ушами.

– Ты с нами? – спросила она.

– Нет, не сегодня, – ответила за меня mamma. – Серафина пойдет домой к сестрам.

Джанна бросила на меня не то насмешливый, не то презрительный взгляд, небрежно пожала плечами и сказала:

– Конечно, беги домой к другим детишкам. Ну а мы пойдем на работу.

И я побежала. От выпитого в голове громко стучала кровь, но я продолжала бежать, придерживая юбку обеими руками, и остановилась только перед дверью квартиры.

Кармела слушала пластинку Марио Ланца – его кристально чистый голос доносился до меня через дверь. Он пел «Аве, Мария». Я закрыла глаза и замерла, вспоминая, как в «Серенаде» на этой песне Марио понимает, что к нему вернулся утраченный талант. Он нерешительно берет несколько первых нот, потом дает песне развернуться, свободно взлететь под своды, и вот уже вся церковь звенит от его голоса. Я слышала «Аве, Мария» раз сто, но той ночью, стоя у приоткрытой двери, я внимала ей, как чуду.

– Кто там? – крикнула Кармела, убавив звук. – Серафина, ты? Почему не заходишь?

– Я слушала Марио Ланца, – ответила я. – Сделай погромче и поставь «Аве, Мария» с начала.

Они с Розалиной сбросили с постели подушки и, лежа на полу, слушали музыку. Я устроилась рядом с ними. Кармела подняла иглу и осторожно переставила на начало песни. Пластинка тихонько потрескивала. Заиграл орган, а потом мягко вступил Марио. Он пропевал каждое слово бережно, как великую ценность. Постепенно его голос обрел мощь и заполнил собой квартиру, а за одно и все мое существо: я ощущала его каждой частичкой своего тела.

Когда отзвучала последняя нота молитвы, все мы какое-то время не решались нарушить молчание. Наконец Кармела задала вопрос, который мучил и меня, пока мы слушали Марио Ланца:

– Интересно, какой у него теперь голос? Может он спеть «Аве, Мария» так же красиво?

– Конечно, может.

Кармела задумчиво посмотрела на обложку пластинки с изображением обворожительного мужчины в черном вечернем костюме. Его сфотографировали прямо во время песни: голова откинута назад, рука отведена в сторону.

– А вдруг он на самом деле потерял голос? Вот бы узнать, правда это или нет.

Розалина нетерпеливо пнула подушку.

– Какая разница? Мы ведь можем слушать его пластинки – вон их у мамы сколько. Перестань болтать и поставь «Nessun Dorma»* это моя любимая.

-------------- сноска -------------------------

* Nessun Dorma («Никто не уснет») – ария принца Калафа из оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

-------------------------------------------------

Розалина была по-своему права. Даже если Марио Ланца навсегда умолк, его голос по-прежнему останется с нами – прямо здесь, в нашей квартире. Следующие несколько недель я крутила его пластинки так часто, что соседи начали стучать в стену. Оперные арии нравились мне ни чуть не меньше популярных шлягеров, и неважно, пел ли Марио по-английски или по-итальянски – лишь бы слушать его сильный и чистый голос.

Платье в горошек так и осталось висеть на вешалке. С того дня я ни разу его не надевала и больше не ходила с мамой в бар. Каждый вечер, когда она отправлялась на работу, мы с сестрами, прижавшись друг к дружке, слушали Марио Ланца. Его голос всегда брал меня за живое и отгонял тягостные мысли о том времени, когда мне придется красить ногти и носить кольца. Он отгораживал меня от будущего. Его пение и улыбка были моим миром, и пока в проигрывателе вертелась пластинка, все остальное не имело значения.

 

 

Be My Love*

-------------- сноска -------------------------

* Будь моей любовью (англ.).

-------------------------------------------------

 

«Знаменитый тенор Марио Ланца прибыл в Неаполь на борту лайнера “Юлий Цезарь”. Под восторженные крики многотысячной толпы певец сошел по сходням, сел в лимузин и отправился на официальный прием, на котором ему присудили звание почетного гражданина города. После приема Марио Ланца посетил могилу легендарного оперного певца Энрико Карузо и сообщил журналистам, что очень рад наконец-то оказаться в Италии. Завтра синьор Ланца с семьей поедет поездом в Рим, где остановится в отеле “Бернини Бристоль” на Пьяцца-Барберини».

Это сообщение я услышала по радио, пока стирала в кухонной раковине грязное белье. Mamma пошла в парикмахерскую закрасить седину, а у сестер еще не кончились уроки. Я была дома одна и даже не могла ни с кем поделиться. Марио Ланца в Италии! Скоро он приедет сюда, в мой город, будет дышать одним со мной воздухом! Я взвизгнула от радости и уронила выполосканные трусы обратно в мыльную воду.

Мне не терпелось поскорей рассказать Кармеле: я знала, что она тоже придет в восторг – наверняка захочет прямо с утра отправиться на Пьяцца-Барберини и ждать приезда великого тенора перед отелем. Кармела собиралась затесаться в толпу поклонников, желающих получить автограф, а потом потрясти Марио Ланца своим пением. Она была убеждена: он сразу признает в ней талант, и их встреча станет первым в череде удивительных событий, которые навсегда изменят ее жизнь.

В честь приезда Ланца по радио играли неаполитанскую «Санта-Лючию» в его исполнении – песню на все времена. Я кое-как достирала и развесила на террасе белье, потом затерла пролитую воду, замочила в кастрюле фасоль каннеллини и только после этого переоделась в чистую одежду и пошла встречать Кармелу с Розалиной.

Стоя на школьном крыльце среди других сестер и матерей, я еле сдерживалась, чтобы не поделиться с ними новостью. «Марио Ланца наконец-то здесь! – хотелось мне кричать. – Я слушала его песни, смотрела фильмы и вот теперь, быть может, увижу его самого». Но я представила равнодушные взгляды тех, кого не трогало пение Марио, и решила приберечь восторги для Кармелы.

Шел конец мая, и в городе уже становилось жарко. Интересно, как Марио проведет это лето? Наверное, днем будет загорать на пляже вместе с семьей, а вечера коротать в роскошных кафе на Виа Венето. Что понравится ему больше – паста или американская еда? Сможет он петь и давать концерты?

К тому времени как сестра вышла из школы, я просто сгорала от нетерпения.

– Марио Ланца приехал! Он сейчас в Napoli!* – закричала я, едва заметила ее среди выходящих из дверей девочек. – Можешь себе представить? Мы так долго этого ждали!

-------------- сноска -------------------------

* Неаполь (итал.).

-------------------------------------------------

Я думала, что Кармела придет в восторг, начнет пританцовывать на месте, выпытывать подробности и мечтать о том, как встретится со знаменитым певцом. Но на ее спокойном лице не отразилось ничего, взгляд темно-серых глаз окаменел, а голос даже не дрогнул.

– Когда он приезжает в Рим? – спросила она.

Пока мы шли домой, не обращая внимания на плетущуюся сзади Розалину, я рассказала ей то немногое, что знала сама.

– Это мой шанс, – сказала Кармела, едва я умолкла. – Я должна с ним встретиться.

– Будем ждать перед отелем?

– Нет, лучше пойдем прямо на вокзал. Хочу, чтобы Марио Ланца увидел меня сразу же, как приедет в Рим.

– Тогда надо прийти пораньше. Наверняка на Stazione Termini* будет полным-полно желающих посмотреть на Марио Ланца. Если опоздаем, все удобные места займут, и он ни за что нас не заметит.

-------------- сноска -------------------------

* Вокзал Термини (итал.).

-------------------------------------------------

– Хорошо, давай пойдем пораньше. – Кармела искоса посмотрела на меня и вкрадчиво добавила: – Я надену твое платье в горошек.

– Ну уж нет.

– Серафина, пожалуйста!

– Это мое платье.

Я почти не снимала его с вешалки, и все же мне не хотелось, чтобы в нем ходила Кармела.

– Всего один разик! Мне ведь надо выглядеть хорошо, а у меня нарядного платья нет.

– Оно плохо на тебе сидит.

– Ну, это уже мои проблемы. Когда Марио Ланца сойдет с поезда, первое, что он увидит, будет девушка в зеленом платье в горошек, а первое, что услышит – ее пение.

Кармела была настроена решительно, и я не смогла ответить «нет». Как только мы вошли в квартиру, она тут же бросилась примерять платье. Оно смотрелось на ней не так уж и плохо. Юбка, правда, мелась по полу, и пришлось напихать ваты за пазуху, зато Кармеле шел зеленый цвет, а фасон делал ее на несколько лет старше.

– Что ты споешь для него? – спросила я. – Итальянскую песню? Или американскую?

– Американскую, – уверенно ответила Кармела.

– А какую?

– Конечно же, «Be My Love».

Я живо представила себе, как это будет. Поезд подъезжает к станции, в дверях вагона появляется Марио Ланца, толпа приветствует его криками, и тут раздается пение юной девушки. Все стихает, и слышен только ее голос. Конечно, Кармела произведет на Марио впечатление, он непременно захочет узнать ее имя, а может, даже пригласит к себе в отель и попросит спеть еще.

Наверное, той ночью Кармелу обуревали те же мысли. Мы обе лежали без сна, ворочаясь с боку на бок, пока mamma не пожаловалась, что мы мешаем ей спать.

Утром Кармела в кои-то веки встала раньше всех. Проснувшись, я почувствовала запах свежемолотых кофейных зерен и услышала приглушенное бормотание радиоприемника: Кармела надеялась узнать новости о Марио Ланца.

Стараясь не разбудить маму, я осторожно вылезла из-под одеяла и присоединилась к Кармеле в гостиной:

– Ну? Передавали что-нибудь?

– Еще нет. – Кармела была как на иголках. – Послушаешь вместо меня, пока я сбегаю в ванную?

По радио снова передавали песню Марио Ланца – американский шлягер «Because Youre Mine»*, но мне бы хотелось услышать «Be My Love» – на счастье. Я сделала немного погромче и принялась варить кофе.

-------------- сноска -------------------------

* Потому что ты моя (англ.).

-------------------------------------------------

Песня кончилась, и заговорил диктор:

«Вчера в Неаполе американского тенора Марио Ланца с семьей официально поздравили с приездом в Италию. На приеме в великолепном ресторане “Интернационале” наш соотечественник Ренато Рашель исполнил в его честь несколько песен, в том числе композицию из их нового совместного фильма, съемки которого должны вот-вот начаться. Сам синьор Ланца не выступал. По его словам, он сразу почувствовал себя в Италии как дома, и ему не терпится поскорее здесь обосноваться».

Потом снова заиграла музыка, на этот раз итальянская песня в исполнении Ренато Рашеля. Голос у Рашеля был гораздо слабее, чем у Марио Ланца, и мне стало его жаль. Кармела долго пропадала в ванной и вернулась сильно надушенная мамиными духами. Я не сказала ни слова. Не стала я возражать и против крашенных ногтей и макияжа. Когда Кармела закончила прихорашиваться, я помогла ей надеть платье в горошек, а потом молча ждала, пока она застегнет мамины золотистые босоножки.

Розалине не понравилось, что ее будят так рано и тащат куда-то, даже не накормив завтраком. Она перестала хныкать, только когда мы пообещали не водить ее сегодня в школу и купить пирожное с кремом. Задобренная такими посулами, Розалина притихла, и нам удалось выскользнуть на улицу, не разбудив маму.

Идти до вокзала Термини пешком было слишком долго, и мы решили подъехать. Кармела все равно нервничала, особенно когда трамвай застрял на остановке у Порта-Портезе, ожидая, пока одни пассажиры выйдут из вагона, а другие войдут.

– Не волнуйся, не опоздаем, – заверяла я сестру.

– А ты откуда знаешь? – резко спросила она, теряя напускное хладнокровие. – Мы ведь понятия не имеем, когда он приезжает!

На вокзале Термини все шло своим чередом. Люди в деловых костюмах сходили с поезда, останавливались выпить эспрессо или купить газету и спешили на работу. Никто как будто не подозревал, что сегодня особое утро, что сюда приезжает великий американский тенор, которого уже называют новым Карузо.

Мы нашли нужную платформу и заняли место поудобнее. Сначала кроме нас никого не было, и я уже начала волноваться, что мы все перепутали и Марио Ланца даже не думает приезжать. Однако постепенно вокруг стал собираться народ. Около полудня я пошла купить пиццы и минералки, и назад мне пришлось продираться сквозь довольно густую толпу.

Люди на вокзале собрались самые разные: старенькие бабушки, молодые женщины и мужчины средних лет. Кое-где даже раздавалась английская речь. Каждый раз, когда прибывал поезд из Неаполя, толпа начинала волноваться, и все как один подавались вперед. Я крепко сжимала руку Розалины, боясь, что ее собьют с ног и затопчут.

День уже клонился к вечеру, Марио Ланца так и не ехал, и мы с сестрами начали терять терпение. Вокруг люди угощали друг друга принесенной с собой едой: хлебом из муки грубого помола с салями и оливками, твердым пармезаном, вареными семечками люпина в больших пакетах.

– Похоже, он вообще не приедет, – сказала я Кармеле. – Может, пойдем домой?

– Нет.

– Розалина устала, да и mamma скоро начнет волноваться.

– Иди, – отрезала Кармела. – А я остаюсь.

Я не могла бросить сестру одну. И потом, мне хотелось увидеть Марио Ланца ни чуть не меньше, чем Кармеле. Мы стали ждать дальше.

Его поезд прибыл только вечером. Толпа разрослась так, что свободного места не осталось совсем. Люди размахивали плакатами и скандировали: «Марио! Марио!» Платформу заполонили фотографы и журналисты. Когда поезд подъехал к станции, раздался дружный оглушительный крик.

– Вижу! Я его вижу! – закричала я Кармеле. Она стояла на цыпочках, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Это была незабываемая минута: поезд замедлил ход, и у открытого окна показался Марио Ланца – такой знакомый мне по фильмам. Он весело улыбался и посылал толпе воздушные поцелуи. Когда поезд совсем остановился, Марио по очереди поднял на руки своих детей, чтобы они нам помахали. Маленькие Ланца выглядели старше и больше, чем на фотографии в «Конфиденце», но я все равно сразу их узнала: Коллин, Элиза, Дэймон и Марк. Девочки, обе в хорошеньких белых шляпках, улыбались, а мальчики явно робели. Наконец рядом с Марио появилась его жена Бетти – красивая и очень элегантная. Она приветственно подняла руку в белой перчатке.

Толпа ревела все громче и громче, и когда Кармела дернула меня за руку, мне пришлось наклониться, чтобы ее расслышать.

– Надо подобраться ближе! – прокричала она. – Распихивай всех!

Я попробовала протолкнуться вперед, но это было бесполезно. Едва Марио Ланца сошел с поезда, как его тут же окружили. Журналисты забрасывали певца вопросами, поклонники размахивали блокнотами для автографов. Загорались и гасли вспышки фотоаппаратов, репортеры подносили ему ко рту микрофоны. Никто даже не заметил девочку в зеленом платье в горошек и не услышал ни единой ноты, когда она попыталась запеть.

Мы надеялись, что публика устанет и начнет расходиться, а Кармела получит шанс обратить на себя внимание Марио Ланца. Однако радостные крики не стихали, и все новые и новые люди вливались в толпу, привлеченные шумом и кутерьмой. Нас стиснули со всех сторон и чуть было не раздавили.

«Марио, мы тебя любим!», «Марио, ты великолепен!» – кричали люди. «Я хочу поцеловать тебя, Марио!»

Часть поклонников последовала за певцом на площадь перед вокзалом, увлекая с собой и нас. Вид у Марио был возбужденный и радостный. Он постоянно махал нам, пожимал руки и подписывал клочки бумаги, которые ему протягивали.

Марио Ланца любил толпу и явно не хотел уходить. Его повели к машине, но он застыл на месте, потом развернулся и направился прямо к конной повозке. Потом, к всеобщему восторгу, забрался в повозку и, возвышаясь над морем голов, снова стал размахивать руками и выкрикивать приветствия – прямо как в моей любимой сцене из фильма «Великий Карузо».

Наконец-то я смогла рассмотреть его как следует. На нем был темный вечерний костюм, галстук немного съехал набок, на красивом лице – легкая усталость. Подумать только – такой великий и знаменитый человек здесь, прямо передо мной! Марио Ланца во плоти!.. Позабыв о своей бедной сестре, я тоже принялась скандировать.

Когда Марио Ланца удалось наконец вырваться и уехать, стояла уже поздняя ночь. Площадь перед вокзалом Термини была завалена флагами и плакатами. Крепко держа сонную Розалину за руки, мы с Кармелой побрели к трамвайной остановке.

– Мы обязательно попытаемся еще раз, – пообещала я разочарованной сестре. – Пойдем прямо к отелю на Пьяцца-Барберини – там уже такой толпы не будет.

Но Кармела устала, расстроилась и не желала выслушивать мои утешения.

– Может быть, – ответила она. – Посмотрим.

Еще ни разу я не видела маму в таком бешенстве – лицо белое как полотно, губы плотно сжаты. Наверное, она часами мерила квартиру шагами, то и дело перевешивалась через перила террасы и оглядывала улицу. Mamma прекрасно себе представляла, что такое ночной Рим, и готовилась к худшему. Она не могла уйти, не зная, где мы, и потеряла целую ночь, а значит, и деньги. Но больше всего она разозлилась, увидев Кармелу в моем платье в горошек и своих золотистых босоножках.

– Ты что о себе возомнила? Сейчас же снимай! – закричала она, грубо вытаскивая вату у Кармелы из-за пазухи.

Mamma долго ругалась, а потом расплакалась. Я еще никогда не слышала таких рыданий – отрывистых, с надрывом. Розалина тут же заревела в голос, по-прежнему крепко вцепившись мне в руку, как будто мы все еще стояли на площади посреди толпы. Кармела опустила глаза и не издала ни звука, пока буря не кончилась.

– Во всем виновата я, – сказала Кармела. Mamma сняла с нее платье, и она стояла посреди комнаты в одном нижнем белье. – Мне просто хотелось посмотреть на Марио Ланца. Я не знала, что он приедет так поздно. Прости, пожалуйста.

– Ну, и стоило оно того? – с горечью спросила mamma. – Стоило моих нервов?

– Я хотела спеть для него. Я не думала, что там будет столько народу. – Из глаз Кармелы хлынули слезы. – Прости… прости …

– Ах ты дурочка! – сказала mamma уже не так сердито.

– Я надеялась, что если он услышит меня первой, то запомнит. Но я даже толком его не разглядела. А теперь… теперь… – Она приникла головой к маминой груди и проговорила, всхлипывая: – А теперь ты на меня сердишься…

Cara, я же волновалась. – Mamma обняла Кармелу и принялась ее укачивать. – Я все повторяла себе, что вы девочки благоразумные и ничего с вами не случится, но я ведь даже представить не могла, куда вы пошли. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

– Около полуночи? – предположила Кармела.

– Позднее, гораздо позднее. Идите спать. Поговорим утром – с тобой тоже, Серафина. Вы обе виноваты, не сомневаюсь. Но сейчас не время это обсуждать – мы все слишком измотаны.

Пока mamma подтыкала нам одеяло, Розалина пробормотала сонным, все еще дрожащим от слез голосом:

– После полуночи? Я еще никогда не ложилась спать так поздно.

– И больше не ляжешь – еще много-много лет, – ответила mamma.

Она выключила свет, плотно закрыла дверь и вышла на террасу – выкурить последнюю на сегодня сигарету. Зарывшись головой в подушки, мы даже не смели шептаться – никому не хотелось снова услышать мамины крики или рыдания.

Вскоре сестры мирно засопели. Ко мне сон не шел. Я лежала в темноте и вспоминала, как Марио Ланца стоял в повозке и, польщенный вниманием толпы, размахивал над головой руками, словно победитель на соревнованиях. Благодаря высокому росту я разглядела его лучше, чем большинство. Я даже слышала его голос. «Спасибо! Я люблю вас! – кричал он по-английски и по-итальянски. – Я всех вас люблю!»

Сейчас он, наверное, в отеле «Бернини Бристоль». В номере – дорогая мебель, цветы, может, даже шампанское. Дети, конечно, уже спят, а они с женой стоят у окна, любуются ночным городом и пьют за счастливое будущее в Риме.

 

Возврат | 

Сайт создан в марте 2006. Перепечатка материалов только с разрешения владельца © 
Доставка питьевой воды в офис Петербург vodonosov.ru. . производство металлоконструкций . Профессиональные услуги Фотографа в Сочи