Мы остановились у обочины, вглядываясь в сторону моей гостиницы. - Так ты здесь остановилась? – стараясь перекричать шум улицы, спросил Бен. Я кивнула и сделала шаг в сторону дороги. Он взял меня за руку: «Под своим именем?» - Нет, под именем Моны Лизы, - огрызнулась я, облизывая пересохшие губы, - под чьим же еще? - Тебе нельзя туда возвращаться. - Но полицейские не могут… - У нас и без полицейских проблем хватает. Я открыла было рот, чтобы сказать очередную колкость, но передумала. Во мне заговорила проклятая Кейт, Кейт-убийца. Он знал мое имя. Если он начнет меня искать, гостиница в Гарварде – ближайшая к библиотекам – будет первым местом, которое он проверит. Но куда же еще я могла отправиться? - Ко мне, - сказал Бен. Выбора, действительно, не было. Мы стремительно пересекли Мэсс Эйв, с Бау Стрит вывернули на Маунт Обэн, и, оставив позади JFK, торопливо зашагали по Гарвардской площади. Он остановился в гостинице Чарльз Отель, около реки. Представляя собой причудливое смешение изящного городского шика и стиля фермерских домов Новой Англии, Чарльз Отель была самой роскошной гостиницей Кембриджа. Гостиницей, в которой останавливались члены королевской семьи и важные чиновники, приезжавшие навестить своих детей или докторов в Гарварде. Гостиницей, о которой выпускники и аспиранты, томящиеся в тесных душных комнатах Сомервилля, могли лишь мечтать. Я никогда не была внутри хотя бы одной из ее комнат. Но Бен снимал не комнату. Бен снимал номер-люкс. Войдя в него, я была поражена пурпурными диванами и высокими черными стульями, выстроившимися, словно часовые на посту, вокруг обеденного стола, один из краев которого был занят ноутбуком и веером бумаг. Целый ряд окон открывал взору мерцающий город. На крышах домов возле реки еще теплился мягкий свет, хотя серебристые лучи рассвета уже начинали озарять восточное небо. Крепко сжимая в руках книгу, я стояла в дверях, не решаясь пройти внутрь. «С какой стати я должна тебе доверять?», – задала я все тот же вопрос. – У тебя есть все основания НЕ доверять мне, – ответил Бен, – но если бы я хотел причинить тебе вред, то давно воспользовался бы ситуацией. Я же тебе объяснил: Роз хотела, чтобы ты была в безопасности, и она наняла меня. – Это кто угодно может сказать. Незаметно, по ходу нашей беседы, его пистолет исчез из вида. Одним быстрым движением оказавшись возле меня, он закрыл дверь. Я внезапно осознала, что он довольно высокого роста, и также невольно обратила внимание на его широкопосаженные зеленые глаза. Откашлявшись, он произнес: В делах людей прилив есть и отлив, С приливом достигаем мы успеха. Когда ж отлив наступит, лодка жизни По отмелям несчастий волочится.* Роз с таким же успехом могла вручить ему рекомендательное письмо. Это была ее любимая цитата из Шекспира, хотя она и стеснялась это признать на том основании, что, в большинстве своем, любимые цитаты «сентиментальны, безвкусны и предсказуемы». Однако, этот отрывок из «Юлия Цезаря» был квинтэссенцией той философии озарения, согласно которой жила сама Роз, и которую она всячески пыталась привить мне. И стоило мне действительно претворить ее учение в жизнь, ухватив мимолетную возможность работы в театре, она взорвалась криками протеста, расценивая мой уход из академии как измену, трусость и предательство. В ночь, когда мы расстались, я бросила ей в лицо эти самые слова. И только намного позже осознала, кто их произнес в пьесе – Брутус, верный ученик, ставший убийцей. *перевод Зенкевича, 1959.