Дженнифер Ли Кэррелл С костями их в могилу погребают Мы подошли к краю тротуара - отсюда, с противоположной стороны улицы, открывался вид на мой отель. - Вы что остановились в этой гостинице? - Бену пришлось повысить голос, чтобы его вопрос не утонул в доносившемся шуме. Кивнув, я шагнула на проезжую часть. Его рука легла мне на плечо. - Зарегистрировались под своим именем? - Нет, под именем Мона Лиза! - не выдержала я, облизывая пересохшие губы. - Конечно, под своим. Под чьим же еще? - Вам нельзя туда возвращаться. - Полиция не… - В нашей ситуации полиция не самое страшное. Я хотела было возразить, но передумала. В конце концов, убийца знал мое имя, а его зловещий шепот - “чертовка Кейт”* - все еще стоял у меня в ушах. Вполне логично, что, охотясь за мной, он начнет свой поиск с “Инн в Гарварде”: от гостиницы до библиотечных корпусов - рукой подать. И куда мне прикажете деваться? - Идемте со мной, - предложил Бен. Выбор был небогатый… Мы рысью промчались по Массачусетс Авеню, потом свернули на Боу-стрит, выбрались на Маунт Обэрн и в темпе пересекли улицу Джона Ф. Кеннеди. Конечным пунктом нашего марш-броска была Гарвард-Сквер**. Бен остановился в отеле “Чарльз”. Примостившийся у реки и причудливо сочетавший изысканность современного дизайна с добротностью пасторальной архитектуры Новой Англии, “Чарльз” был самым роскошным отелем в Кембридже. Его сразу облюбовали акулы бизнеса и прочие сливки общества, навещавшие в Гарварде своих отпрысков и местных эскулапов. Бедным студентам, ютившимся в затхлых коморках в Сомервиле, он был явно не по карману. Номер в “Чарльзе” я видела впервые. Оказалось, что у Бена был не просто номер, а настоящий люкс: в глаза сразу бросались обитые пурпурным бархатом кушетки и аристократического вида черные стулья с высокими решетчатыми спинками. Стулья, словно часовые, окружали обеденный стол, на одном конце которого был водружен лэптоп и разбросаны какие-то бумаги. Уличный свет проникал в комнаты через вереницу окон. Крыши домов у реки еще сумеречно мерцали, словно ночные фонари, но первые предрассветные лучи уже подернули небо на востоке серебристым маревом. Не выпуская из рук книгу, я в нерешительности застыла на пороге – меня волновал уже заданный ранее вопрос. - И с какой стати я должна Вам верить? - У Вас есть все основания мне не доверять, - признал Бен. – Правда, будь я Вашим врагом, вряд ли бы мы вели сейчас этот разговор. Повторяю, Роз наняла меня для Вашей охраны. Это было ее желание. - Сказано – не доказано. – А с оружием он обращается, как фокусник: то пистолет был, то его уже нет. Бен закрыл дверь. Двигается быстро. Высокий. Только сейчас я разглядела его широкопосаженные зеленые глаза. Кашлянув, он изрек: - Дела людей, как волны океана, подвержены приливу и отливу. Воспользуйся приливом - и успех с улыбкою откликнется тебе; с отливом же все плаванье твое в тяжелую борьбу преобразится с мелями и невзгодами***. Может Роз ему еще и верительные грамоты выдала. Из всего Шекспира это была ее любимая цитата, хотя она стеснялась в этом признаться, ибо считала, что, наличие любимых цитат почти неизменно является признаком слезливости, буржуазности и скудости ума. Как бы там ни было, эта сентенция из “Юлия Цезаря” лежала в корне ее мировоззрения, суть которого можно сформулировать словами “лови свой шанс”. Роз всю жизнь исповедовала подобные взгляды, попутно пытаясь привить их и мне. Но когда я решила претворить их в жизнь, “воспользовавшись приливом” и ухватившись за маломальскую возможность поработать в театре, ее негодованию не было предела, а мой уход из академической науки был заклеймен, как постыдное бегство, проявление малодушия и даже предательство. Именно эти слова из “Юлия Цезаря” я бросила ей в лицо при нашем расставании. И только позднее до меня дошло, что в пьесе их произносит Брут, верный последователь, в итоге ставший убийцей. *Реминисценция из комедии Шекспира “Укрощение строптивой”, героиню которой называют “чертовкой Катариной” (акт 1, сцена 2; пер. П. Мелковой). **Одна из центральных площадей г. Кембриджа (штат Массачусетс), в котором расположен Гарвардский университет. ***Цитата из пьесы Шекспира “Юлий Цезарь” (акт 4, сцена 3; пер. П.Козлова).