Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться и повесил пальто на гвоздь, где уже была картина c изображением святого. Отодвинул от стены диванчик, пригласил:


- Садитесь. Сигарету не предложите? Я-то вам не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Как только они заводятся, дядюшка тут же отправляет их себе в карман и страшно сердится, если мы просим закурить. Скоро накроют к чаю.


Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не обращал на них ни малейшего внимания. Девочка с косами перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, остановилась, подкрутила стул на нужную высоту и опять продолжила. Граф Щербачев спросил:

- Согласитесь, приходит миг, когда человек больше не в силах терпеть? Вы, конечно, счастливчик. Англичанин. И по крайней мере ваше ремесло не такое уж неприятное. Но понимаете ли вы, что временами чувствую я?

Лашингтон изучал комнату, в полумраке которой он все же сумел разглядеть блестящую лысину какого-то господина, возможно того самого дядюшки с карманами полными сигарет. Вспомнив, что граф Щербачев ждал ответа, он проговорил что-то о русских, которые столько всего потеряли.

- Нет, речь не об этом. Нечто подобное я испытывал в пажеском корпусе. Если не хуже. Депрессия, как вы говорите. И этот проклятый кашель.

- Сочувствую.

- И, потом, все эти родственные связи … .

- Что?

- Понимаете, о чем я?

Было очень жарко: все оконные щели заклеены оберточной бумагой и вдобавок топились две печи, большая комнатная и маленькая керосинка в углу возле старухи. Эта маленькая печка угрожающе коптила. Вот старуха шумно и резко захлопнула книгу, скинула плед чуть ли не на печку и принялась прогуливаться по комнате. Лашингтон поднялся и дал ей пройти.

- Моя бабушка, говорил вам о ней, помните? Такая упрямая. Но не тревожьтесь. Она плохо знает английский, к тому же глуха. Можем не таиться. Так вот, порой положение мое представляется совершенно безвыходным.

- Могу я чем-то помочь?

- Как вы знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать в этом качестве? Всю жизнь провести здесь, в этой комнате, с этими людьми? В юности, перед вступлением в кавалергардский полк было то же самое. Я без конца думал о бесконечном круговороте изнурительной светской жизни и однообразии военной службы. Я не видел избавления. Говорю об этом, чтобы вы поняли, не только мои несчастья причина этих мук.

- Что-то иное?

- Да, пожалуй, что-то иное. Я чувствую это острее чем прежде, и уже давно. Откроюсь вам. Мадам Маврин.

- И что?

- Думаю о ней с нашей первой встречи на корабле. Видеться с ней невозможно. И что я сделаю при встрече? Ясно, что она равнодушна ко мне. Отсюда мои терзания.

- Безусловно, это все усложняет.