«Венерина гора», Энтони Поулл



Граф помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь ― прямо поверх иконы, что уже висела на нем.

― Вот, присядьте, ― он придвинул скамейку. ― Позже выпьем чаю, а пока могу я попросить у вас сигарету? Сам бы вас угостил, но как только у меня заведутся сигареты, дядя отнимает их и припрятывает, так еще сердится, если попросить хоть одну. Да, в этом доме и не покуришь.

Лашингтона не познакомили ни с дядей, ни с остальными; никто из них и не шелохнулся, когда Щербачев привел в квартиру незнакомца. Лишь девочка с косами на мгновение поднялась отрегулировать высоту своего табурета, а затем отложила гаммы и приступила к упражнениям для пальцев.

― Всем нам временами бывает нестерпимо тяжело, не так ли? ― продолжил Щербачев. ― Вы англичанин, и хотя бы собственной профессией довольны. Повезло! А представьте, каково порой мне.

В глубине комнаты несмотря на ее полумрак было хорошо заметно яркое пятно глянцевитой лысины мужчины, сидевшего у окна. «Интересно, это у него карманы сигаретами набиты?» ― отвлекся Лашингтон. Спохватившись, что заставил собеседника ждать, он сказал что-то невнятное о том, как многого лишились русские.

― Наши лишения тут ни при чем, ― возразил Щербачев. ― Со мной и раньше такое бывало, еще в пажеском корпусе. Как у вас говорят ― «депрессия», вот что это такое. Ну и кашель, будь он проклят.
― Да уж, могу себе представить.
― И потом эти связи, связи…
― Связи?
― Вы меня понимаете?

В комнате стояла духота ― щели в окнах были заклеены бумагой, а вдобавок к основной печи в углу беспощадно дымил примус, у которого читала старушка. Вдруг она захлопнула книгу, сбросила с себя плед ― чуть не накрыв им примус ― и зашуршала по комнате. Лашингтон вскочил с места, давая ей пройти.

― Моя бабушка, ― пояснил Щербачев, ― я о ней рассказывал. Припоминаете? Упряма, как ослица. О, тревожиться здесь не о чем, ― успокоил он, ― она глуха, да к тому же едва говорит по-английски. Именно это я и пытаюсь сказать: временами бывает поистине невыносимо.
― Могу ли я что-то для вас сделать?
― А что тут сделаешь? ― вздохнул Щербачев. ― Я инженер, но что может дать мне моя профессия? Разве что это жилище да всех их в соседи. Хотя и в юности я был точно такой как сейчас. Тогда меня ожидало будущее кавалергарда, и все равно я думал лишь о том, как утомительна светская жизнь и до чего скучны полковые обязанности. Я словно в клетке был заперт. Но вы не смотрите, что я вам сейчас на все это жалуюсь: меня уже давно подобные трудности так не волнуют.
― Выходит, на этот раз что-то особенное?
― Пожалуй, вы верно выразились. Кое-что особенное. Уже довольно давно меня захватило чувство, ― сказал Щербачев и после паузы добавил ― к мадам Маврин.
― Вот как?
― С самого первого дня на корабле я не прекращаю думать о ней. Увидеть бы ее снова! А что толку? Ведь совершенно ясно: я ей не интересен. Этим-то я и огорчен.
― Да уж, ситуация и впрямь непростая.