Граф Щербачёв помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, уже служивший подпоркой для какой-то иконы. Он пододвинул кушетку и сказал:

— Садитесь. У вас не найдётся сигареты? Я предложить не могу, уж простите. Сигарет у нас не водится. Дядя немедленно их отбирает, кладет в карман и выходит из себя, стоит попросить хоть одну. Чай будет позже.

Лашингтона он никому представлять не стал. Впрочем, на них двоих и так не обратили внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к этюдам, затем вдруг остановилась, подрегулировала высоту стула и вернулась к игре.

Граф продолжил:

— Вы ведь согласитесь, что в жизни бывает такое - иногда становится совсем невыносимо? Вам, знаю, повезло. Вы англичанин и занимаетесь тем, к чему мало-мальски душа лежит. Но вы понимаете, каково бывает мне?

Лашингтон посмотрел в глубь комнаты — туда, где в полумраке всё поблёскивала лысина незнакомого человека. Он задумался, не тот ли это дядя, что набивает карманы сигаретами. Потом, вспомнив, что граф ждёт ответа, позволил себе ремарку о том, как сурова к русским судьба.

— Нет, не в этом дело, — возразил граф Щербачёв. — В Пажеском корпусе было то же самое, если не хуже. У вас такое принято называть депрессией. И у меня просто-напросто депрессия. Депрессия и проклятый кашель.

— Я вам сочувствую.

— А ещё все эти родственники…

— М-да?

— Теперь вы меня понимаете?

Щели в оконных рамах были заклеены коричневой бумагой — отчасти поэтому в комнате стояла такая духота. Работала главная печь, а ещё небольшая керосинка в углу — там, где сидела какая-то старуха. Керосинка угрожающе дымила. Старуха захлопнула книгу, отбросила свою шаль так, что она чуть не упала на керосинку, встала и пошла к выходу. Лашингтон приподнялся, чтобы её пропустить.

Грав Щербачёв сказал:

— Помните, я рассказывал вам о невыносимо упёртой бабушке? Это она. Но не беспокойтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глуха. Можно не бояться, что нас услышат. Так вот, о чем я... Временами становится совсем невмоготу.

— Я могу вам помочь?

— Вы ведь знаете, что я инженер. Но что меня ждёт как инженера? Неужели мне до конца своих дней ютиться здесь — в этой каморке, с этими людьми? И всё-таки в юности, когда мне предстояло поступить в Кавалергардский полк, я точно так же предавался унынию. Думал, в моей жизни не будет ничего, кроме бесконечных светских визитов и тягот военной службы. Выхода я не видел. Я рассказываю вам, чтобы вы поняли: я в душевном упадке не из-за одних только жизненных тягот.

— Вы хотите сказать, сейчас случай особенный?

— Да, — сказал граф. — Возможно, на сей раз случай именно что особенный. Меня не отпускает сильнее, чем когда-либо, и, пожалуй, дольше. Я вам признаюсь: всё дело в мадам Маврин.

— А что с мадам Маврин?

— Она не выходит у меня из головы с тех самых пор, как мы плыли вместе на корабле. Увидеться с ней я не могу. А если бы даже и увиделся? Я ей, очевидно, не нравлюсь, и тут ничего не поделать. Вот одна из причин, почему меня всё так тяготит.

— Безусловно, это всё усложняет.