Граф Щербачёв взял у Лашингтона пальто и повесил его на гвоздь с бумажной иконкой. Затем придвинул кушетку.
— Садитесь. Не угостите папиросой? У меня ни одной. В этом доме папирос не водится. Стоит раздобыть пачку, как дядя тотчас прячет её в карман и сердится, если кто-нибудь попросит. Чай будет позже.


Лашингтона он никому не представил. Да на них и не обратили внимания. Девушка с косами играла гаммы, затем перешла к фортепьянным упражнениям, прервалась, поправила винтовой табурет и снова заиграла.


— Согласитесь, — сказал граф, — бывают минуты, когда человеку кажется, что больше он не выдержит. Впрочем, вы англичанин, вам легче. По крайней мере, не приходится терпеть отвратительную вам работу. Но понимаете, каково мне подчас приходится?


Лашингтон смотрел в глубину комнаты, где в наступающей тьме на чьей-то лысине играл световой блик. Он подумал, что это, должно быть, и есть дядя, прячущий папиросы в карман. Граф ждал ответа, и Лашингтон сказал что-то о лишениях, выпавших на долю русских.
— Нет, не в этом дело. Примерно так же я чувствовал себя еще в Пажеском корпусе. Пожалуй, и хуже бывало. Депрессия, как вы это называете. А еще проклятый кашель.
— Сочувствую вам.
— А потом — родственники…всё время родственники…
— Н-да…
— Вы же понимаете, о чём я?


В комнате стояла духота. Окна были заклеены обёрточной бумагой, а в дальнем углу, возле древней старухи, чадила маленькая керосиновая печь, поставленная в дополнение к основной. Внезапно старуха захлопнула книгу, уронив плед почти к огню, и медленно двинулась в их сторону. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.
— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Её упрямство – помните? Но не беспокойтесь. По-английски она почти не понимает, кроме того, совершенно глуха. Можно говорить свободно. Так вот, иногда всё становится совершенно невыносимым.
— Могу я чем-нибудь помочь?
— Я инженер, как вы знаете. Но что у меня впереди? Что может ждать инженера, кроме бесконечного прозябания в этой комнате, среди этих людей? А ведь я испытывал нечто подобное еще в молодости, накануне поступления в Кавалергардский полк. Представлял тягостную вереницу светских приемов, монотонную полковую рутину и чувствовал полную безысходность. Говорю это затем, чтобы вы поняли: не одни лишь нынешние обстоятельства всему виной.
— Есть ещё что-то?
— Да, пожалуй. С некоторых пор — и довольно давно — мне тяжелее обыкновенного. Скажу вам, в чем дело. Это мадам Маврин.
— Мадам Маврин?
— Я непрестанно думаю о ней со времени нашей поездки на пароходе. Видеть ее нельзя. А если бы и можно было — зачем? Я ей определенно не нравлюсь. Вот ещё одна причина моего состояния.
— Да, это осложняет дело.