Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, поверх бумажной иконки. Потом придвинул кушетку.
— Садитесь. Не найдётся у вас сигареты? У меня кончились. В этом доме с ними беда: стоит появиться пачке — дядя прячет её в карман и злится на любого просителя. Чай пить будем позже.


Он никому не представил Лашингтона, но на них никто не обратил внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к фортепьянным упражнениям, прервалась, поправила винтовой табурет и продолжила играть.


— Вам, вероятно, знакомо состояние, — начал граф, — когда человеку кажется, что он больше не вынесет. Правда, вы англичанин —. вам легче. По крайней мере, нет нужды заниматься делом, вызывающим отвращение. Однако вы понимаете, каково мне порой бывает?


Лашингтон оглядел комнату, в глубине которой, в сгущающемся сумраке, поблескивала чья-то лысина. Ему пришло в голову, что это, должно быть, и есть тот дядя, который прячет сигареты в карман. Вспомнив, что граф ждет ответа, он сказал что-то о потерях, понесенных русскими.
— Нет, причина в другом. Такие же чувства я испытывал ещё в Пажеском корпусе. Пожалуй, и хуже бывало. Депрессия, как вы говорите. Вдобавок этот чертов кашель.
— Сочувствую.
— А потом… Родственники… Бесконечные родственники…
— Простите?
— Ну, вы понимаете, о чем я…


В комнате было душно. Оконные щели заклеили плотной бумагой; помимо большой печи, в дальний угол поставили керосиновую печурку, возле которой сидела древняя старуха. Печурка нещадно чадила. Вдруг старуха резко захлопнула книгу, уронив плед у самой топки, и медленно направилась в их сторону. Лашингтон встал и посторонился.
— Это моя бабушка. Я, кажется, рассказывал вам о ней. О её упрямстве, помните? Но можно говорить свободно: по-английски она почти не понимает, к тому же совершенно глуха. Так вот. Порой всё становится совершенно невыносимым.
— Могу я чем-то помочь?
— Как вы знаете, я инженер. Но чего инженеру ждать от будущего? Неужто всё, что мне уготовано — эти стены и это окружение? А ведь и в молодости, накануне поступления в кавалергарды, я чувствовал то же самое. Представлял скучный круг светских обязанностей, тягостную полковую рутину, и не видел выхода. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не только в моем нынешнем положении.
— В чем тогда? Случилось что-то?
— Да, — ответил граф. — Пожалуй, случилось. С некоторых пор мне стало особенно тяжело. И легче не становится. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.
— Что мадам Маврин?
— С момента нашей встречи на пароходе я не перестаю о ней думать. Видеться нам невозможно. А если бы возможность и представилась — что с того? Я знаю, что не нравлюсь ей. Это тоже причина моего состояния.
— Да, положение не из простых.