Энтони Пауэлл
Венерина гора
Отрывок

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образ какого-то святого. Придвинув поближе козетку, хозяин предложил:

— Садитесь, пожалуйста. Не найдется ли у вас сигареты? Я-то вас угостить не могу: в этом доме сигарет не водится. Стоит мне их раздобыть — они сейчас же исчезают в карманах у моего дядюшки, а если попросить парочку, он страшно злится. Немного погодя мы с вами выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона никому из присутствующих, а они совсем не обратили на гостя внимания. Девочка с косами перешла от гамм к упражнениям для беглости пальцев, потом прервалась, отрегулировала высоту табурета и вновь принялась за игру. Граф Щербачев продолжал:

— Вы ведь знаете, бывают такие минуты, когда чувствуешь, что сил больше нет. Вам самому, конечно, не на что жаловаться. Вы англичанин. Род занятий у вас, по меньшей мере, сносный. Но вы ведь понимаете, что я временами ощущаю?

Несмотря на полумрак, Лашингтон разглядел, как поблескивает глянцевитая лысина незнакомца в глубине комнаты, и задумался: может быть, это тот самый дядюшка, который набивает карманы сигаретами? Потом он спохватился, что граф Щербачев ждет ответа, и забормотал об огромных утратах, которые выпали на долю русских. Граф откликнулся:

— Нет, дело не в этом. Те же чувства я испытывал еще в Пажеском корпусе. Если на то пошло, даже хуже нынешних. Так называемая хандра, ничего более. Да и кашель этот треклятый…

— Сочувствую вам.

— А еще приходится общаться, общаться, общаться…

— Общаться?

— Вы меня понимаете?

В комнате было жарко — не в последнюю очередь потому, что трещины в оконных рамах были заклеены плотной оберточной бумагой. Кроме большой печи, в углу подле очень старой дамы стояла маленькая, нещадно дымившая керосиновая плитка. Теперь дама захлопнула книгу, отбросила плед едва ли не на самую керосинку и двинулась через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев пояснил:

— Это моя бабушка. Я вам о ней рассказывал, помните? О ее упрямстве. Но вы не беспокойтесь. Английский язык она знает плохо, а кроме того, почти ничего не слышит. Осторожничать нужды нет. Так вот, я уже говорил, что иногда становится вправду невыносимо.

— Чем я могу помочь?

— По профессии я, как вам известно, инженер. Но что же сулит мне такая профессия? Неужели навечно остаться здесь, вот с этими людьми? В юности, перед поступлением в кавалергарды, я чувствовал то же самое. Видел перед собой лишь бесконечную череду тягостных светских обязанностей да скуку полковой жизни. Это приводило меня в отчаяние. Теперь вы, может быть, согласитесь, что настроение мое вызвано не только невзгодами.

— А сейчас случилось что-то необычное?

— Да, пожалуй, так. Тоска гложет меня сильнее обыкновенного. И дольше. Я все вам расскажу. Виной тому госпожа Маврина.

— Что вы имеете в виду?

— Я постоянно думаю о ней с тех пор, как мы вместе плыли на пароходе. Увидеться с ней я не могу. А если бы и увиделся, ничего не изменилось бы. Вполне очевидно, что приязни ко мне она не питает. Вот в этом, среди прочего, кроется причина моей грусти.

— Положение, что и говорить, непростое.