Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, уже державший образ святого. Затем придвинул небольшой диван и сказал:


— Садитесь. У вас не найдётся сигареты? Угостить вас я не могу. В этом доме их никогда не бывает. Но стоит мне достать немного, как дядя тотчас прячет их себе в карман и сердится, если кто-нибудь из нас просит хоть одну. Позже выпьем чаю.


Он не представил Лашингтона никому в комнате. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Девушка с косами перешла с гамм к упражнениям для пальцев, затем остановилась, поправила высоту табурета, и вновь принялась за игру. Граф Щербачёв продолжил:

— Согласитесь, что бывают минуты, когда человеку кажется, что больше он не вынесет. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая не совсем вам чужда. Но вы, полагаю, можете представить, каково мне порой приходится?


Лашингтон смотрел в глубь комнаты, туда, где сквозь полумрак всё ещё можно было различить блик на лоснящейся поверхности головы незнакомца. Он задумался, не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы сигаретами. Вспомнив, что от него ждут ответа, пробормотал что-то о том, как много потеряли русские. Граф Щербачёв возразил:


— Нет, дело не в этом. Я чувствовал то же самое еще в Пажеском корпусе*. Пожалуй, тогда было даже хуже. Это обыкновенная депрессия, как вы это называете. И этот проклятый кашель.


— Понимаю вас.


— А тут еще и родственники… родственники … родственники…


— Да?


— Вы понимаете, о чем я?


В комнате было так жарко еще и потому, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Помимо основной печи в углу стояла угрожающе дымившая керосинка. Рядом с ней сидела очень старая женщина. Она вдруг резко захлопнула книгу и, бросив плед почти на саму керосинку, двинулась через комнату.
Лашингтон поднялся, пропуская её.
Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Редкая упрямица. Однако не пугайтесь: она почти не говорит по-английски и, кроме того, глуха. Можно не стесняться в выражениях. Как я уже говорил, порой все это и впрямь становится невыносимым.

— Могу ли я помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт впереди? Неужели я так и буду жить с этими людьми в этой комнате? И все же в юности, когда я должен был вступить в Кавалергардский полк*, я испытывал то же самое. Тогда я постоянно думал о нескончаемой череде утомительных светских приемов, о тягостных обязанностях полковой службы, что мне предстояли. Я не видел выхода.
Я говорю это, чтобы вы поняли, что невзгоды мои — не единственная причина подобных чувств.


— Сейчас у вас появилась какая-то особая причина?

— Да, — сказал граф, помедлив. — Пожалуй, да. В последнее время я чувствую это острее, чем обычно… И дольше не отпускает. Объясню. Все из-за мадам Маврин.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы плыли на одном корабле.
Но встретиться с ней невозможно. Да и что бы я сделал, увидь я её? Совершенно ясно, что я ей не нравлюсь. И это… одна из причин моего состояния.

— Это, несомненно, всё усложняет.

— — — — — — — — — — — — — — — —
*Пажеский корпус - привилегированное военно-учебное заведение в дореволюционной России, готовившее офицеров для гвардии. Воспитанники набирались из высшей знати.

*Кавалергардский полк - один из старейших и самых престижных полков русской императорской гвардии, формировавшийся из представителей аристократии.