Граф Щербачёв помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, уже занятый иконой. Пододвинул банкетку.
− Присаживайтесь... У вас не найдётся сигареты? Сам угостить не могу, у нас их не водится, а если удаётся добыть, дядюшка набивает свой карман, и попробуй потом выпроси… Чуть позже сообразим чайку.
Гостя он семейству не представил, впрочем, никто в комнате даже не обернулся. Девочка с косичками перешла с фортепианных гамм на пятипальцевые упражнения. Прервавшись, она слезла с табурета, подкрутила его высоту и вновь забарабанила по клавишам.
− Согласитесь, всякому терпению есть предел, − вздохнул граф. – Вам-то хорошо, вы англичанин, и профессия у вас вполне сносная, но представляете, каково приходится мне?
В полумраке комнаты блеснула чья-то лысина. Не тот ли это дядюшка, который вечно прикарманивает сигареты, подумал Лашингтон. Осознав, что граф ждёт ответа, он высказался в том духе, как много потеряли русские.
− Да нет, тут другое, − покачал головой Щербачёв. – Я так же себя чувствовал, когда учился в Пажеском корпусе, даже хуже. Просто депрессия, как у вас выражаются… а вдобавок проклятый кашель.
− Сочувствую.
− Да ещё и родственники… родственники…
− В самом деле?
− Понимаете, что я имею в виду?
Жару от натопленной печи усугубляли заклеенные бумагой оконные рамы, а в углу, где восседала дряхлая старуха, зловеще чадила керосиновая лампа. Едва не перевернув её, старуха отбросила плед с колен, поднялась на ноги и потащилась к двери. Лашингтон вскочил, уступая дорогу.
− Моя бабушка, − кивнул граф, − помните, я рассказывал? Упрямая как чёрт… но не беспокойтесь, по-английски она не понимает, да к тому же глуха, можете не стесняться… Короче, как я уже говорил, иногда становится просто невыносимо.
− Нужна помощь?
− Я инженер, как вы знаете… но кому тут нужна моя специальность? С ужасом думаю, что так и останусь в одной комнате с этими людьми. Впрочем, когда в юности я собирался поступить в кавалергарды, ощущение было такое же. Ни единого просвета впереди, одна бесконечная череда светских приёмов и скучных полковых будней… Хочу, чтобы вы поняли: дело не в одних лишь тяготах эмигрантской жизни.
− А что ещё?
− Да, есть кое-что, − снова вздохнул Щербачёв. – Нечто особенное, и уже давно. Признаюсь вам: всё дело в госпоже Мавриной.
− Вот как?
− С тех пор, как мы плыли на пароходе, меня не оставляют мысли о ней. Видеться мы не можем, да и какой смысл? Я ей не нравлюсь – это ясно. Вот что угнетает больше всего.
− Да, конечно, − согласился Лашингтон, − ситуация не из лёгких.