Граф Щербачёв взял у Лашингтона пальто и накинул его на гвоздь, где висел бумажный образ какого-то святого. Затем придвинул кушетку.
— Присаживайтесь. Не угостите сигаретой? У меня, к сожалению, ни одной. В доме их практически не бывает. Стоит мне раздобыть пачку, дядя тотчас прячет её в карман и негодует, если кто-то просит закурить. Чай будет позже.


Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Впрочем, на них никто не обратил внимания. Девушка с косами пробежалась по гаммам, перешла к фортепьянным упражнениям, затем остановилась, поправила винтовой табурет и продолжила занятия.
— Согласитесь, — сказал граф, — бывают у человека минуты, когда кажется, что больше он не вынесет. Вам, однако, повезло — вы англичанин. Во всяком случае, работа не вызывает у вас отторжения. Но и вы должны понимать, каково мне порой приходится.


Лашингтон окинул рассеянным взглядом комнату, где в полумраке поблескивала лысина какого-то господина. Ему пришло в голову, что это, наверное, и есть дядя Щербачева, вечно набивающий карманы сигаретами. Затем, сообразив, что граф ждет ответа, он пробормотал что-то о тяжёлой участи русских.
— Нет, причина не в этом. Я ещё в Пажеском корпусе переживал подобные состояния. Пожалуй, тогда было хуже. Просто депрессия, как вы говорите. И этот чёртов кашель.
— Сочувствую вам.
— А потом — родня… бесконечная родня…
— Вот как?
— Ну, вы же понимаете, о чём я.


В комнате стояла духота — отчасти потому, что окна заклеили плотной бурой бумагой. Кроме главной печи, в углу стояла керосиновая печурка, возле которой сидела старая дама. Печурка зловеще чадила. Внезапно старуха захлопнула книгу, уронила плед почти на самую печку и медленно направилась в их сторону. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.
— Это моя бабушка. Я рассказывал, как она упряма, помните? Но не беспокойтесь. Она почти не понимает по-английски, к тому же глуха. Можете говорить свободно. Так вот: временами всё и впрямь становится невыносимым.
— Могу я чем-то помочь?
— Как вам известно, я инженер. Что ждет меня в этом качестве? Неужто вся моя жизнь сведется к этим стенам и этим людям? А ведь еще в юности, накануне поступления в Кавалергардский полк, я чувствовал то же самое. Размышлял о нескончаемой череде светских визитов, рутине полковой службы, и решительно не видел выхода. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не только в моих нынешних обстоятельствах.
— Случилось что-то особенное?
— Да. Полагаю, случилось. В последнее время мне стало особенно тяжело, и легче не становится. Признаюсь вам. Это мадам Маврин.
— Что — мадам Маврин?
— Мы вместе плыли на пароходе — и с тех пор она не выходит у меня из головы. Видеть ее нельзя. А если бы и можно было — что с того? Я ей решительно не нравлюсь. Вот ещё одна причина моей тоски.
— Да, это осложняет положение.