Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где уже висела икона.

— Садитесь, — пригласил граф, пододвигая козетку. — Не найдётся ли у вас закурить? Сам я предложить не могу. В этом доме никогда не бывает сигарет. А если они у меня и заводятся, дядя тут же прячет их себе в карман и начинает сердиться, стоит кому-то из нас попросить у него сигаретку. Позже мы с вами выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не проявил к вошедшим ни малейшего интереса. Девочка с косами перешла от гамм к упражнениям на беглость пальцев, затем прервалась, чтобы поправить высоту винтового стула, после чего заиграла вновь.

— Согласитесь, — заговорил граф Щербачёв, — бывают минуты, когда человеку кажется, что он больше не в силах терпеть. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть дело, которое вам не слишком претит. Но понимаете ли вы, каково порой приходится мне?

Лашингтон посмотрел в глубь комнаты, где, несмотря на полумрак, различался блик на бритой макушке сидящего к ним спиной незнакомца. «Не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы сигаретами?» — подумал Лашингтон. Затем, сообразив, что граф задал вопрос, он ответил что-то о том, сколь многого русским довелось лишиться.

— Нет, — возразил граф Щербачёв. — Не в этом дело. Я чувствовал то же самое и когда состоял в Пажеском корпусе. Пожалуй, тогда было даже хуже. Это просто, как у вас говорят, депрессия. Да ещё и этот проклятый кашель.

— Искренне сочувствую.

— И вдобавок — родня, родня, родня...

— Вот как?

— Понимаете, о чём я?

Духота в комнате объяснялась в том числе тем, что щели в оконных рамах были заклеены плотной коричневой бумагой. Помимо основной печи, в углу подле старухи стояла маленькая керосинка. Эта печурка угрожающе чадила. Старуха вдруг звонко захлопнула книгу и, сбросив плед едва ли не на керосинку, направилась через комнату. Лашингтон встал, давая ей пройти.

— Это моя бабушка, — заметил граф, — я вам о ней рассказывал. Помните? О её упрямстве. Но не беспокойтесь. Она почти не понимает по-английски и к тому же глуха. Мы можем общаться свободно. Так вот, как я и говорил: временами положение становится и впрямь невыносимым.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Как вам известно, я инженер. Но на что мне рассчитывать, как инженеру? Неужели я обречён вечно жить с этими людьми в этой комнате? Между тем, когда я был юн и должен был поступать в Кавалергардский полк, я пребывал в том же расположении духа. Постоянно думал об ожидавших меня монотонных обязанностях полковой жизни и бесконечной череде утомительных светских мероприятий. Я не видел выхода. Говорю вам это лишь затем, чтобы вы поняли: на одни только нынешние невзгоды моё состояние списать нельзя.

— Но оно сейчас как-то изменилось?

— Да, — согласился граф Щербачёв. — Пожалуй, оно действительно изменилось. Я всё ощущаю острее, чем обычно. И это затягивается. Признаюсь вам: дело в мадам Мавриной.

— Что же с ней?

— Я думаю о ней постоянно с тех самых пор, как мы встретились на борту того корабля. Видеться с ней для меня невозможно. Да и что толку, если бы я её увидел? Ясно, что я ей безразличен. Вот в чём, среди прочего, кроется причина моих переживаний.

— Безусловно, это не облегчает положения.