Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на крючок, на котором уже висела икона святого. Затем услужливо пододвинул канапе и предложил:
— Располагайтесь. Не угостите сигаретой? Сам предложить не могу – в этом доме их не держат. Стоит мне ими разжиться, дядя тут же прячет их в карман и осыпает бранью любого смельчака, что попросит хотя бы одну. Да, кстати, чуть позднее подадут чай.
Он не удосужился представить Лашингтона присутствующим в комнате. Впрочем, на них никто не обратил ни малейшего внимания. Девочка с косичками перешла от разыгрывания гамм к пятипальцевым упражнениям, сделала короткую паузу, чтобы отрегулировать высоту стула, и вновь заиграла. Тем временем граф Щербачев продолжил:
— Вы, верно, согласитесь, что случаются моменты, когда более не в силах терпеть? Мне известно, что судьба к вам благосклонна: вы англичанин и заняты делом, что, по меньшей мере, вам не претит. Но вы же сможете понять, каково иной раз приходится мне?
Лашингтон же, устремив взгляд в глубь комнаты, где даже сумрак не смог поглотить отблеск гладко выбритой макушки незнакомого господина, задумался: «Не тот ли это дядя, что набивает карманы отобранными сигаретами?». Опомнившись, что граф ожидает ответа, пробормотал нечто невразумительное про то, сколь многое утрачено русскими.
Граф Щербачев возразил:
- Нет, не в том дело. Меня терзало тоже чувство и во время учёбы в Пажеском корпусе в Петербурге. Пожалуй, даже сильнее. Меланхолия, как вы изволили бы выразиться. Вдобавок этот проклятущий кашель!
— Весьма сочувствую.
— Ещё эта родня… родня… родня...
— Правда?
— Понимаете, о чём я?
Одна из причин духоты в комнате ― заклеенные крафтовой бумагой оконные щели. Вдобавок в комнате помимо основной печи подле в престарелой дамы разместили небольшую жаровню, которая угрожающе дымила. Внезапно дама резко и шумно захлопнула книгу, и скинув плед едва ли не на жаровню, двинулась через комнату. Лашингтон тотчас поднялся, чтобы дать ей пройти.
Граф Щербачев произнес:
― Моя бабушка, о ней я ранее упоминал. Припоминаете? О её упрямстве. Но не стоит тревожиться: она глуховата, да и её английский весьма плох. Нет нужды осторожничать. Как я прежде упоминал, подчас ситуация и впрямь становится невыносимой.
― Могу ли я помочь?
― Как вам известно, я инженер. Но каковы мои перспективы на этом поприще? Навечно ли мне жить средь вот этих людей? Впрочем, ничто не переменилось во мне с времен молодости, когда я должен был вступить в Кавалергардский полк ― так же беспрестанно думал о нескончаемой веренице утомительных светских мероприятий и наискучнейших полковых обязанностях, ожидавших меня в будущем. Я не видел выхода! Говорю вам это, дабы было понятно, что не одни лишь невзгоды причины моих душевных терзаний.
― Возможно, сейчас на то имеется особая причина?
― Верно, ― признался граф. ― Пожалуй, есть нечто особенное. Кое-что терзает меня сильнее обычного, и довольно давно. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.
― А что с нею?
― Не могу выкинуть ее из головы с тех пор, как мы плыли вместе на корабле. Но свидеться с ней совершенно невозможно. Да и что бы я сделал при встрече с ней? Очевидно же, что я ей не по душе. Вот одна из причин моих переживаний.
― Безусловно, это ухудшает ваше состояние.