Значит, входит этот самый Лашингтон. Иностранец. Англичанин, то есть. Ну, им что — у них дела, перспективы, Европа. Живут себе.

А вслед за ним граф Щербачёв. Говорит ему:

— Пальтишко-то снимите.

И определяет пальто на гвоздь, где, между прочим, уже икона висела. Ничего, потеснилась.

— Садитесь, — говорит. — Сигаретки не найдётся? У нас в доме их, знаете ли, не бывает. Дядя всё себе прячет. Попросишь — сердится. Такой человек. Ну, чаю попьём позже.

Дядя, кстати, тут же сидел. Спиной. Лысина блестит. Лашингтон на лысину посмотрел — ну да, думает, это он и есть, любитель чужих папирос.

Девочка какая-то на пианино бренчала — гаммы, то да сё. Никто на гостя внимания не обратил. Ну и правильно, чего смотреть-то.

Граф, значит, продолжает:

— Бывает, понимаете, такое состояние — больше невмоготу. Вы-то хорошо устроились. Англичанин. Работа есть, не противная особенно. А мне каково?

Лашингтон всё ещё украдкой оглядывал комнату, но что-то такое сказал про потери — мол, русским много пришлось претерпеть, известное дело, и прочее в таком духе.

— Да нет, — говорит граф, — при чём тут это. Я ещё в Пажеском корпусе так себя чувствовал. Депрессия называется. Ну и кашель ещё. Замучил совсем.

— Сочувствую, — говорит Лашингтон.

— И родня, — добавляет граф. — Родня кругом. Родня, родня, родня.

— Да что вы говорите.

В комнате, надо заметить, дышать было совершенно нечем. Щели в окнах залеплены бумагой, коричневой такой, плотной. Ещё керосинка в углу чадит — страшное дело, пожар, наверное, будет когда-нибудь. Старуха там сидела с книжкой под пледом, так она вдруг плед бросает чуть не прямо на керосинку — и идёт через всю комнату. Лашингтон вскочил, пропустил.

— Бабушка, — говорит граф. — Я вам про неё рассказывал. Упрямая. Но вы не стесняйтесь: она глухая и по-английски ни слова. Говорите свободно. Так вот, положение, я вам скажу, иногда совершенно невыносимое.

— Чем-нибудь помочь? — говорит Лашингтон, без особой, впрочем, надежды.

— Я инженер, — говорит граф. — Но что мне с того? Неужели я обречён вечно жить вот так, в этой комнате, с этими людьми? Я ведь, знаете ли, должен был в Кавалергардский полк поступать. Балы, мероприятия светские, скука смертная — и тогда, понимаете, тоже было невмоготу. Так что не думайте, что это всё от теперешних обстоятельств.

— Стало быть, это у вас давнее?

— Давнее, — говорит граф. — Хотя сейчас острее. Сейчас, знаете ли, ещё мадам Маврина.

— А что мадам Маврина?

— Думаю о ней беспрерывно. С самого корабля. Видеться — невозможно. Да и зачем? Безразличен я ей, это ясно.

— Да, — говорит Лашингтон. — Это осложняет.