Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где уже висела икона. Придвинув кушетку, граф произнес:

— Садитесь. Нет ли у вас сигареты? Сам я угостить вас не могу. Сигарет в этом доме не бывает никогда. А если и удается раздобыть пачку, дядя тотчас прячет ее в карман и жутко злится, стоит кому-нибудь попросить закурить. Позже мы выпьем чаю.

Лашингтона он никому из присутствующих представлять не стал. Впрочем, на пришедших и без того никто не обратил внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пальцев, прервалась, чтобы подкрутить винтовой табурет, после чего заиграла снова. Граф сказал:

— Согласитесь, приходят минуты, когда сил терпеть больше нет. Знаю, вы счастливчик. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая не слишком вам претит. Но вы-то должны понимать, каково порой приходится мне.

Лашингтон устремил расфокусированный взгляд вглубь комнаты, туда, где сквозь полумрак все еще угадывался блик на глянцевой макушке незнакомца. Он подумал, уж не этот ли человек приходится графу тем самым дядей, что вечно набивает карманы куревом. А затем, вспомнив о необходимости поддержать беседу, пробормотал что-то о том, как много потеряли русские. Щербачев возразил:

— Нет. Дело совершенно не в этом. Подобную тоску я испытывал еще в Пажеском корпусе. Если не сказать сильнее. Это обычная депрессия, как принято называть подобное состояние в Англии. Да еще этот проклятый кашель.

— Искренне сочувствую.

— А вдобавок родственники… сплошные родственники.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я говорю?

Отчасти невыносимая духота в помещении объяснялась тем, что оконные щели заклеили оберточной бумагой. Вдобавок к большой печи, в углу, совсем рядом с дряхлой старухой, примостилась небольшая керосинка. И эта керосинка угрожающе чадила. Вдруг старуха с сухим щелчком захлопнула книгу и, сбросив плед едва ли не на самую горелку, заковыляла к выходу. Лашингтон поднялся, чтобы уступить ей дорогу. Щербачев пояснил:

— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Ее вечное упрямство… Но не пугайтесь. По-английски она почти не понимает, да к тому же совершенно глуха. Здесь можно говорить свободно. Так вот, как я уже сказал, порой обстоятельства и впрямь становятся невыносимыми.

— Могу я чем-то помочь?

— Как вы знаете, по профессии я инженер. Но чего мне ждать на этом поприще? Неужто я обречен до скончания дней жить с этими людьми в тесной комнате? А ведь в юности, готовясь к поступлению в Кавалергардский полк, я чувствовал себя точно так же. Беспрестанно думал о бесконечной череде утомительных светских визитов и тоскливой полковой рутине, которые ждали меня впереди. Я не видел никакого выхода. Говорю я это затем, чтобы вы поняли: не только нынешние лишения вызывают у меня подобные чувства.

— А сейчас есть какая-то особая причина?

— Да, — ответил граф. — Пожалуй, особая. В последнее время я ощущаю это острее обычного. И не отпускает. Скажу вам прямо. Все дело в мадам Мавриной.

— А что с ней?

— Не перестаю думать о ней с тех самых пор, как мы плыли на одном пароходе. Видеться с нею для меня немыслимо. Да и что бы я мог сделать, даже доведись мне ее увидеть? Совершенно ясно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моей теперешней тоски.

— Бесспорно, это весьма осложняет дело.