Венусберг
Энтони Поуэлл
Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела какая-то икона. Он подвинул кресло поближе.
– Присаживайтесь. Закурить не найдется? Сам предложить не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Стоит мне купить пачку, как дядюшка сразу забирает и складывает себе в карман, а если кто просит у него закурить, тут же сердится. Позже будем пить чай.
Он не представил Лашингтона никому в комнате, да и никто на них внимания не обратил. Девушка за пианино сменила одно упражнение на другое, потом встала, немного опустила банкетку и продолжила играть.
– Вы согласитесь, что бывают моменты, когда понимаешь, что больше терпеть невозможно? – спросил граф Щербачев. – Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. И профессия у вас сносная. Но вы же понимаете, что у меня за жизнь?
Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где отчетливо виднелась чья-то лысина, в которой, как в зеркале, отражался свет люстры. Ему вдруг стало любопытно, ни тот ли это самый дядюшка, который складывает в карман сигареты. Вспомнив, что граф Щербачев задал ему вопрос, он ответил что-то пространное о том, как много потеряли русские.
– Нет, я не об этом, – возразил граф. Я уже испытывал подобное чувство, когда был в Пажеском корпусе. Или хуже. Это просто депрессия, или как вы там это называете. Да еще и проклятый кашель.
– Сочувствую.
– Вдобавок родственники… родственники… родственники.
– Да?
– Вы понимаете, о чем я?
В комнате было очень жарко, и одной из причин была коричневая бумага, которой заклеили все щели в окнах. Кроме большой печи еще горела керосинка, которую поставили в углу возле старушки. Керосинка жутко дымила. Старушка вдруг громко захлопнула свою книгу, сбросила шаль чуть ли не на керосинку и направилась к двери. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.
– Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал, – сказал граф Щербачев. – Помните? Ее упрямство. Но не волнуйтесь. Она почти не говорит по-английски, да и глуховата. Так что можно не осторожничать. Я говорил вам о том, что порой все становится просто невыносимым.
– Я могу чем-то помочь?
– Я инженер, вы знаете. И на что может надеяться инженер? Неужели я так и буду жить до смерти в этой комнате с этими людьми? Я помню, в молодости перед поступлением в Кавалергардской полк меня охватило подобное чувство. Я только и думал о монотонной полковой жизни и бесконечных утомительных светских раутах, которые мне предстояли. Ситуация казалась безвыходной. Я говорю сейчас об этом, чтобы вы поняли, что это не мое нынешнее положение вызывает во мне такие чувства.
– Случилось что-то особенное?
– Да, – ответил граф Щербачев. Кажется, случилось. Чувство сильнее обычного. И дольше. Я расскажу вам. Это из-за мадам Маврин.
– И что с ней?
– Я не перестаю думать о ней с тех пор, как мы были вместе на корабле. Мне невозможно видеться с ней. Что мне делать, если я вдруг встречу ее? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего теперешнего состояния.
– Конечно, это дело усложняет.