Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачев принял у Лашингтона пальто и нацепил на гвоздь, прямо поверх картины с ликом какого-то святого. Пододвинув канапе, сказал:

— Присаживайтесь. Не найдется ли у вас сигареты? Не могу предложить вам ни одной — в этом доме никогда не бывает сигарет. Стоит мне раздобыть хоть немного, их тут же прикарманивает мой дядюшка, причем очень злится, если у него просят покурить. Чуть позже подадут чай.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих, которые в свою очередь остались безучастны к их появлению. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, затем остановилась, подкрутила стул, меняя высоту, и снова заиграла. Щербачев сказал:
— Согласитесь, жизнь иногда кажется невыносимой. Вам, положим, повезло. Родиться в Англии. Заниматься делом, которое не слишком претит. И все же, уверен, вы поймете, что порой происходит в моей душе.

Взгляд Лашингтона был устремлен в полумрак, где посреди комнаты поблескивала чья-то лысина, на которую падал луч света. Не принадлежит ли она тому самому дядюшке, что имеет привычку прикарманивать сигареты, размышлял Лашингтон. Потом, спохватившись, сказал ожидающему ответа графу что-то насчет слишком больших потрясений, выпавших на долю русских.
Щербачев возразил:

— Не в этом дело. Что-то подобное, если не хуже, я испытывал, еще когда учился в Пажеском корпусе. Обычно это называют депрессией. К тому же проклятый кашель замучил.

— Искренне сочувствую вам.

— И родственники — как же их много.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я?

Щели в оконных рамах были наглухо заклеены коричневой бумагой, из-за чего в комнате стояла невыносимая жара. Топилась основная печь. Кроме нее, в углу источала жуткий дым небольшая масляная печка. Рядом с ней сидела старуха. Она громко захлопнула книгу, бросила свой плед поверх печки и двинулась через всю комнату. Лашингтон привстал, давая ей пройти. Щербачёв сказал:

— Это и есть моя бабушка, помните, я рассказывал вам о ней. Та самая, с крутым нравом. Но не стоит беспокоиться. В английском она несильна, к тому же ничего не слышит. Можем говорить свободно. Из моих слов вы уже поняли, что временами я нахожусь на грани отчаяния.

— Могу ли я помочь вам?

- Вы ведь знаете, я инженер. Если и так, каковы мои перспективы? Провести всю жизнь среди этих людей, что сейчас здесь? Подобные мысли посещали меня и в молодости, когда я собирался вступить в кавалерию. Я все время представлял бесконечную череду утомительных светских приемов, рутину полковой службы, которые ждали меня впереди. И не видел выхода из этого замкнутого круга. Говорю вам это, чтобы вы поняли: моя нынешняя тоска вызвана не только нуждой и лишениями.

— То есть сейчас вас угнетает что-то другое?

— Да, — сказал Щербачев. — Что-то другое. На этот раз оно мучает меня сильнее и дольше, чем бывало ранее. И виной тому мадам Маврина.

— При чем здесь мадам?

— С тех пор как мы познакомились на корабле, она не выходит у меня из головы. Сейчас у меня нет возможности видеться с ней. Но даже если бы и была, что толку? Ясно как божий день, Маврина равнодушна ко мне. Вот причина моего состояния.

— О, подобные вещи весьма осложняют жизнь.