Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто. В качестве вешалки он использовал гвоздь, на котором уже висела икона какого-то святого. Придвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Нет ли у вас сигареты? Увы, мне вас угостить нечем. В этом доме сигарет никогда не найдешь. Все, что удается достать, прибирает к рукам мой дядя и приходит в ярость, если спрашивают сигаретку. Чуть позже будем пить чай.

Граф никому не представил Лашингтона. Люди в комнате тоже будто не замечали их. Покончив с гаммами, девочка с косичками перешла к более сложным упражнениям, потом остановилась, поменяла высоту крутящегося стула и снова заиграла. Щербачев продолжил:

- Знаете, иногда жизнь кажется тяжким бременем, нести которое нет больше сил. У вас-то все складывается гладко. Вы англичанин. Профессия вам по душе или, по крайней мере, не вызывает отвращения. Но представляете, каково приходится мне?

Лашингтон разглядывал глянцевое пятно, сиявшее в полумраке комнаты на некотором расстоянии. Это луч света падал прямо на чью-то лысую макушку. Интересно, чью - не того ли самого дяди, который прибирает к рукам сигареты, размышлял Лашингтон. Потом, сообразив, что граф ожидает ответа, сказал неопределенно: вы, русские, перенесли так много лишений.

Щербачев возразил:

— Нет. Причина не в этом. Со мной такое уже бывало еще в Пажеском корпусе. Пожалуй, тогда я терзался даже сильнее. Депрессия, кажется, так это называется у вас. Да еще этот кашель, будь он неладен. Отравляет мне жизнь.

- Сочувствую.

- Как, впрочем, и толпа родственников.

- В самом деле?

- Понимаете, о чем я?

Невыносимая духота в доме объяснялась главным образом тем, что щели в окнах были наглухо заклеены коричневой бумагой. К тому же, помимо большой печи, в углу комнаты стояла масляная печурка, которая нещадно дымила. Около нее сидела древняя старуха. Она захлопнула книгу, швырнула свой плед поверх печки и направилась через всю комнату в другой конец. Лашингтон поднялся, давая ей пройти. Щербачёв сказал:

— Моя бабушка. Помните, я рассказывал вам о ней? О ее строптивом характере. Но не волнуйтесь. Английский она знает плохо, к тому же глухая. Она не помешает нашему разговору. Я уже сказал вам: иногда мне кажется, что я в тупике, из которого не выбраться.

— Могу ли я чем-то помочь?

- Вы ведь знаете, я инженер. И что с того? Как жить дальше? Неужели мой удел - прозябать среди людей, подобных тем, что сейчас в этой комнате? Когда я был молод и собирался вступить в полк кавалерии, меня тяготили те же мысли. Бесконечная вереница утомительных светских мероприятий, тоскливое болото полковой службы – вот что ждет меня впереди, думал я. И не видел выхода. Поймите, мое уныние вызвано не только сегодняшней неустроенностью.

—То есть причина ваших нынешних страданий в чем-то другом?

— Да, — сказал Щербачев. — Пожалуй, совсем в другом. Обычно я не страдал из-за этого так сильно и так долго. Не буду скрывать от вас - дело в мадам Мавриной.

— При чем же здесь она?

- С тех самых пор, когда мы плыли на корабле, я постоянно думаю о ней. Сейчас мы не видимся. Да и что изменила бы наша встреча? Я прекрасно понимаю, что безразличен мадам. Вот причина моей тоски.


— Такое и правда кого угодно выбьет из колеи.