Энтони Поуэлл «Венусбург»

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образ святого. Пододвинув кушетку, он произнёс:

– Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я не могу вам предложить. В этом доме сигарет не бывает. Если они у меня и заводятся, их сразу прикарманивает мой дядя и злится, если попросить у него хоть одну. Позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствовавших. Никто не обратил на них никакого внимания. Девушка с косами закончила играть гаммы и приступила к упражнениям на пять пальцев, затем остановилась, изменила высоту стульчика для пианино и снова принялась играть.

– Вы ведь согласитесь, – произнес граф Щербачёв, – что в жизни человека наступают моменты, когда он чувствует, что не в силах больше этого выносить? Я знаю, что вам повезло. Вы англичанин. И по крайней мере, ваша профессия вам не слишком противна. Но вы ведь понимаете, каково подчас приходится мне?

Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где сквозь полумрак всё же виднелся блик света, отражавшийся от глянцево-гладкой поверхности головы незнакомого мужчины. Ему стало любопытно, не тот ли это дядя, что всегда набивал карманы сигаретами. Вспомнив, что Щербачёв ждёт его ответа, он сказал что-то про то, как много русские потеряли.

– Нет, – ответил Щербачёв. – Не в этом дело. Я чувствовал себя так же, когда был в Пажеском корпусе. А может и похуже. Это просто, как вы это называете, депрессия. Да ещё этот проклятый кашель.

– Могу вас понять.

– И к тому же родня… родня… родня.

– Да?

– Вы ведь понимаете, о чём я?

В комнате было очень жарко, в том числе потому, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. В дополнение к главной печи, рядом с глубокой старухой, в углу комнаты стояла ещё одна маленькая керосиновая печка, которая зловеще чадила. Старуха вдруг резко захлопнула свою книгу и, сбросив плед почти поверх керосинки, начала пробираться через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти. Щербачёв сказал:

– Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Про её упрямство. Но не тревожьтесь. Она едва понимает по-английски, да к тому же глуха. Можно не стесняться в выражениях. Так вот, как я говорил, иногда обстоятельства становятся совершенно невыносимы.

– Могу я вам как-то помочь?

– Как вам известно, я инженер. Но какое будущее ждёт меня, как инженера? Мне придётся всю жизнь прожить с этими людьми, в этой комнате? А между тем, когда я был молод и готовился поступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Я всё время думал о бесконечной череде скучных светских визитов и утомительных обязанностях полковой жизни, что мне предстояли. Я не видел никакого выхода. Я говорю это затем, чтобы вы поняли, что эти чувства вызваны не только моими невзгодами.

– Но сейчас это что-то особенное?

– Да, – сказал Щербачёв. – Пожалуй, это что-то особенное. В последнее время я чувствовал это сильнее. Дольше. Я скажу вам. Дело в мадам Маврин.

– А что с ней?

– Я всё время думаю о ней с тех пор, как мы оказались вместе на борту корабля. Я не могу с ней видеться. Да и что бы я сделал, если бы даже и увидел её? Ясно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин, почему я так себя чувствую.

– Безусловно, это всё осложняет.