Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела картина с изображением святого. Придвинув кресло ближе, он сказал:
– Присаживайтесь. Не могли бы Вы угостить меня сигаретой? Я то Вам ничего подобного не могу предложить. В этом доме никогда не бывает сигарет. Если я их достаю, то мой дядя забирает все себе и ужасно сердится, попроси кто-то из нас хоть одну. Позже мы выпьем чаю.
Он не представил Лашингтона никому в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от игры гамм к пятипальцевым упражнениям, затем остановилась, отрегулировала высоту табурета для рояля, после чего снова вернулась к игре. Граф Щербачев сказал:
– Согласитесь ли Вы, что наступают моменты, когда человек чувствует, что больше не в силах терпеть? Я знаю, что Вы человек везучий. Англичанин. У Вас есть профессия, которая, как минимум, не чужда вам по духу. Но Вы можете себе представить, каково мне?
Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где в полумраке все еще мог видеть ярко выделяющуюся глянцевую поверхность головы неизвестного мужчины. Он гадал, был ли этот мужчина тем самым дядей, у которого в кармане всегда полно сигарет. А потом, вспомнив, что граф Щербачев ожидает ответа, он сказал что-то о том, как много потеряли русские. Граф Щербачев ответил:
– Нет. Я не о том. Я все время чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Возможно, даже хуже. Депрессия, как Вы это называете. И чертов кашель.
– Я Вам сочувствую.
– И потом, эти отношения…
– Да? 
– Вы понимаете, о чем я?
Одной из причин, почему в комнате было так жарко, было то, что щели в окнах заклеили коричневой бумагой. Помимо основной печи, отапливавшей комнату, в углу стояла небольшая масляная печка, рядом с которой сидела очень старая женщина. Печь угрожающе дымилась. Пожилая женщина с громким хлопком закрыла книгу, сбросила свой плед почти на масляную печку и начала передвигаться по комнате. Лашингтон встал, чтобы позволить ей пройти. Граф Щербачев сказал:
– Это моя бабушка, о которой я рассказывал Вам. Помните? Она строптива. Но не беспокойтесь. Бабушка совсем чуть-чуть говорит по-английски, ко всему прочему, она глухая. Можно не стесняться. Как я говорил ранее, временами дела обстоят так, что просто невыносимо.
– Я могу помочь?
– Как Вы знаете, я инженер. Но на что я, как инженер, могу надеяться? Должен ли я остаться навсегда с этими людьми в комнате? Еще когда я был молод и собирался поступать в кавалерийскую гвардию, я был таким же. Я постоянно думал о нескончаемом круговороте утомительных светских встреч и однообразных обязанностях полковой жизни, которые предстояли мне. Я не видел выхода. Я рассказываю это Вам, чтобы Вы поняли, что все эти чувства возникли не только вследствие жизненных невзгод. 
– Что-то особенное терзает Вас в этот момент?
– Да, – сказал граф Щербачев, – пожалуй, действительно что-то “особенное”. Это чувство сильнее, чем обычно. Я испытываю его уже долгое время. Я скажу Вам прямо: это все из-за мадам Маврин. 
– А что она?
– Я думал о ней с тех пор, как мы вместе были на борту корабля. Для меня нет возможности увидеться с ней. Да и что бы я сделал, если бы встретил её? Очевидно, что я не нравлюсь ей. Это одна из причин, почему я испытываю такую печаль.
– Безусловно, это всё осложняет.