Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, который уже занимала икона, изображавшая какого-то святого. Он придвинул небольшой диванчик и сказал:
- Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я вас сигаретой угостить не могу. В этом доме их не бывает. Если мне и удаётся достать каких-нибудь сигарет, мой дядя кладёт их себе в карман и очень сердится, если кто-то из нас вдруг просит у него закурить. Позже нам подадут чай.
Он не представил Лашингтона никому из гостей, присутствовавших в зале. Никто не обратил на них никакого внимания. Девушка с косами, закончила играть гаммы и перешла к незадачливым этюдам, затем, прервавшись и отрегулировав высоту винтового табурета, вновь принялась за свои экзерсисы. Граф Щербачёв продолжил:
- Согласитесь, бывают порой такие мгновения, когда человеку кажется, что он больше не может так жить. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. По крайней мере, вы занимаетесь делом, которое вам вполне по душе. Тем не менее, вы, вероятно, понимаете, какого мне иногда приходится?
Лашингтон устремил взгляд в середину зала, где в полумраке он по-прежнему мог разглядеть светящуюся лысину какого-то мужчины. Ему показалось, что, возможно, это был тот самый дядя, набивавший карманы сигаретами. Но вспомнив, что так ничего не ответил графу Щербачёву, он что-то пробормотал о том, что на долю русских выпало много потерь. Граф Щербачёв возразил:
- Да нет, дело не в этом. Мне уже случалось чувствовать нечто похожее, если не хуже, когда я служил в Пажеском корпусе. Это, как у вас говорят, хандра, только и всего. Да ещё этот проклятый кашель.
- Сочувствую вам.
- К тому же, я ужасно устал от всяких знакомств, отношений, связей.
- Правда?
- Вы понимаете, о чем я?
В зале было очень жарко, в том числе из-за того, что щели в окнах были заклеены папиросной бумагой. Помимо основной печи, в углу стояла ещё одна маленькая масляная печка, рядом с которой грелась очень пожилая дама. Печка пугающе дымила. Пожилая дама резко захлопнула книгу, скинув с себя плед почти прямо на печку, и направилась через зал. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербачёв сказал:
- Это моя бабушка, я вам про неё рассказывал. Помните? Про её упрямство. Но прошу вас, не волнуйтесь. Она почти не знает английского и к тому же глухая. Поэтому осмотрительность нам ни к чему. Так вот, как я вам уже говорил, иногда дела и впрямь идут из рук вон плохо.
- Чем я могу вам помочь?
- Вы ведь знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать, будучи инженером? Неужели я обречен всю жизнь провести с людьми в этом зале? Однако же, когда я был молод и собирался поступить на службу в Кавалергардский полк, я думал в точности, как сейчас.
Меня постоянно терзала мысль об однообразной рутине полковой жизни и бесконечной веренице скучных светских раутов, ожидавших меня в будущем. Я не видел никакого выхода. Я вам всё так подробно рассказываю, чтобы вы не думали, будто мои нынешние чувства возникли лишь из-за этих злоключений.
- Что же вас тревожит сейчас?
- Кое-что тревожит, - ответил граф Щербачёв. - И, вероятно, такое со мной впервые. Чувство, которое я испытываю, длится дольше обычного. Скажу вам, как есть. Это связано с Мадам Маврин.
- И что вас так беспокоит?
Я думаю о ней с тех пор, как мы вместе путешествовали на корабле. У меня нет возможности видеться с ней. Но даже если б и была, что я могу поделать? Ясно, как божий день, что она совсем не расположена ко мне. Отчасти из-за этого мне сейчас так тяжело.
- Это и вправду усложняет дело.