Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и пристроил на гвоздь поверх висевшей на стене иконы.

− Присаживайтесь, − сказал он, пододвигая банкетку. − У вас закурить не найдётся? Сам угостить не могу: у нас дома сигарет не водится, а если появляются, дядюшка их тут же прикарманивает и злится, стоит кому-нибудь попросить. Позже будем пить чай.

Лашингтона он не представил, но никто в комнате на них и не взглянул. Девочка с косичками перешла с гамм на экзерсисы, затем остановилась, подкрутила высоту табурета и заиграла снова.

− Согласитесь, бывают минуты, когда терпеть уже невмоготу, − продолжал граф. − Вам повезло больше: вы англичанин и владеете профессией, не слишком вам чуждой. Однако представляете, каково порой приходится мне?

Лашингтон посмотрел в глубину комнаты, где сквозь тени различался блик на лоснящейся лысине незнакомца − не тот ли это дядя, что вечно набивает карманы сигаретами? − и, вспомнив, что Щербачёв ждёт ответа, вздохнул, как много потеряли русские.

− Нет, дело в другом, − возразил граф. − В Пажеском корпусе я чувствовал себя так же − пожалуй, даже хуже. Депрессия, как у вас говорят, да вдобавок этот окаянный кашель.

− Сочувствую вам.

− А тут ещё и родня!

− В самом деле?

− Вы же понимаете, о чём я?

В комнате стояла духота − все оконные щели были заклеены обёрточной бумагой. Помимо печки, в углу рядом с дряхлой старухой чадила керосиновая лампа. Старуха захлопнула книгу, отбросила плед, едва не угодив в лампу, и заковыляла через комнату. Лашингтон встал, пропуская её.

− Это моя бабушка, − объяснил граф, − помните, я рассказывал о её упрямстве. Впрочем, не тревожьтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глухая, так что можно не стесняться в выражениях. Как я уже говорил, временами становится просто невыносимо.

− Могу я помочь?

− Как вы знаете, я инженер, но кому тут нужно моё инженерство? Неужели так и останусь с этими людьми в одной комнате? Меж тем, я ощущал то же самое, когда в юности готовился поступить в кавалергарды. Думал о бесконечной череде утомительных светских обязанностей и скучных полковых будней, не видел впереди никакого просвета. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не в одних лишь эмигрантских невзгодах.

− А в чём же? Что-то случилось?

− Да, − кивнул граф, − пожалуй, случилось. Последнее время мне хуже обычного, и длится это дольше. Скажу прямо: всё дело в госпоже Мавриной.

− А что она?

− Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на пароходе. Видеться не можем, да и что толку, если б и увиделись? Совершенно ясно: я ей не нравлюсь. Вот что меня гнетёт.

− Да, конечно, это всё осложняет.