Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, который уже держал икону. Пододвинул кушетку и сказал:
— Садитесь. Сигареты не найдется? Сам угостить вас не могу: в этом доме ни одной не найдешь. Если они у меня появляются, то дядя прячет их в карман. А если кто-то спрашивает сигарету, он сразу злится. Позже выпьем чаю.
Граф не стал представлять Лашингтона людям в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям. Остановилась, поправила высоту стула и продолжила играть.
— Вы согласитесь, что бывают минуты, когда человек осознает: больше он не выдержит? А вам повезло. Вы англичанин. У вас по крайней мере есть профессия, которая не слишком вам противна. Но вы понимаете, каково мне бывает?
Лашингтон всмотрелся вглубь комнаты, где среди теней сверкала глянцевая голова неизвестного мужчины. Он призадумался, а не тот ли это дядя, что набивает карманы сигаретами. Но вспомнив, что граф Щербачев задал вопрос, сказал что-то про русских, которые очень многое потеряли. На что граф ответил:
— Нет, дело не в этом. Я испытывал то же самое, даже острее, когда был в Пажеском корпусе. Это всего лишь, как вы ее называете, депрессия. И чертов кашель.
— Сочувствую.
— И потом эта родня — родня — родня.
— Хм?
— Понимаете, что я имею в виду?
В комнате было очень жарко, в этом отчасти была виновата коричневая бумага, наклеенная на трещины в окнах. Помимо основной печки в комнате рядом со старухой, в углу, зловеще коптила маленькая керосиновая печка. Старуха резко захлопнула книгу, сбросила с себя одеяло, почти угодив им на керосиновую печку, и двинулась через всю комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.
Граф Щербачев объяснил:
— Это моя бабушка. Я о ней говорил, помните? Ужасно упрямая. Но не переживайте: она не говорит по-английски и к тому же глухая. Осторожничать нет нужды. Как я и говорил, временами все совсем скверно.
— Могу ли я помочь?
— Как вы знаете, я инженер. Но разве у меня есть какое-то будущее в этой профессии? Неужели мне суждено жить здесь с этими людьми до скончания века? Но я совсем не изменился с тех самых пор, когда молодым должен был поступить в кавалергардский полк. Я размышлял над бесконечной вереницей утомительных светских визитов и монотонными обязанностями полковой жизни, которые предстали передо мной. Казалось, что выхода нет. Я рассказываю вам все это, чтобы вы понимали: это не только моя неудача рождает во мне такие настроения.
— Что-то конкретное?
— Да, — ответил граф Щербачев. Возможно, это и есть что-то конкретное и особое. А в последнее время я чувствую это чаще, чем обычно. Я скажу вам. Дело в мадам Маврин.
— А что с ней?
— С тех пор, как мы познакомились на корабле, я постоянно о ней думаю. Увидеться с ней для меня невозможно. И что я буду делать, если встреча все-таки состоится? Вполне очевидно, что я ей не нравлюсь. Это и есть одна из причин, почему я так скверно себя чувствую.
— Да, это явно усложняет ситуацию.