Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил на гвоздь, на котором и без того висела икона. Выдвинув скамеечку, он сказал:

– Присаживайтесь. Не одолжите сигаретку? Я-то угостить вас не смогу, в этом доме не бывает сигарет. Если я и раздобуду парочку, мой дядя прячет их в карман и злится, если кто-то из нас выпрашивает обратно. Попозже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствовавших в комнате. Никто и не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, остановилась, чтобы отрегулировать высоту сиденья, и вернулась к музыке. Граф Щербачев продолжил:

– Согласитесь, иногда бывают моменты, когда чувствуешь: еще немного – и в петлю? Знаю, вы везучий человек. Вы англичанин. У вас и профессия, по крайней мере, есть, еще и вполне пристойная. Но ведь и вы понимаете, каково мне порой?

Лашингтон уставился в глубь комнаты, где даже в полутени различал блик на гладко выбритой голове незнакомца. Он задумался о том, не был ли этот мужчина тем самым дядей, набивавшим карманы сигаретами. Потом, вспомнив о том, что вопрос графа Щербачева требовал ответа, промямлил что-то о том, как много потеряли русские.

– Нет, не в этом дело, – возразил граф Щербачев. – То же было у меня и в Пажеском корпусе. Может, и похуже. Это просто депрессия, как вы ее зовете. И этот проклятый кашель.

– Сочувствую.

– А потом еще все эти отношения-отношения-отношения.

– М-м?

– Вы понимаете, о чем я?

Одним из отягчающих жару в комнате обстоятельств была наклеенная поверх трещин на окне коричневая бумага. Кроме главной печи в комнате была еще одна, маленький примус, притаившийся в углу рядом с женщиной ну очень почтенного возраста. Коптил этот примус зловеще. Старушка же хлопнула книгой и, накинув ковер почти на саму верхушку с горелкой, принялась прогуливаться по комнате. Лашингтон встал, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачев заметил:

– Это моя бабушка, о которой я рассказывал. Помните? Упрямица. Но не тревожьтесь, она почти не говорит по-английски, к тому же, глуха. Можно не осторожничать. Как я и говорил, иногда жизнь совершенно невыносима.

– Могу я чем-то помочь?

– Как вам известно, я инженер. Но на что мне надеяться, с такой-то профессией? Неужели жить с этими людьми в этой комнате целую вечность? Хотя, в юности, готовясь к службе в Кавалергардскому полку, я был все тот же. Всегда размышлял о нескончаемом круговороте утомительных социальных взаимодействий и нудных обязанностей ждавшей меня полковой жизни. Я не видел ни лучика надежды. Я рассказываю вам все это, чтобы вы понимали, что не только мои несчастья виной этим чувствам.

– Что-то особенное терзает вас сейчас?

– Да, – ответил граф Щербачев. – Возможно, кое-что особенное. Терзания мои сильнее обычного. И дольше. Да, я скажу вам: всему виной мадам Маврин.

– Что же с ней?

– Она не покидала мои мысли ни дня с тех пор, как мы поднялись на борт. Мне невыносимо видеть ее. Да и что я мог бы сделать при нашей встрече? Сомнений нет: я ей не по душе. Это и есть одна из причин моего душевного состояния.

– Конечно, это осложняет дело.