Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, уже занятый изображением святого. Пододвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Сигаретой не угостите? Я вам предложить не могу. В доме вечно нет сигарет. Как только они у меня появляются, дядя сует их себе в карман и сердится, если попросить хоть одну. Позже будем пить чай.

Никому из присутствующих в комнате он Лашингтона не представил. Никто не обращал на них внимание. Девочка с косами закончила гаммы и перешла к экзерсисам, потом прекратила играть и, отрегулировав высоту табурета, продолжила.

— Согласитесь, — сказал граф, — иногда чувствуешь, что больше невмоготу. Вы-то счастливец. Англичанин, да и род занятий у вас хотя бы не самый противный. Но вы ведь понимаете, каково мне порой?

Лашингтон посмотрел в середину комнаты — в сумерках глянцевито поблескивала голова незнакомого мужчины. Не дядюшка ли это с куревом в карманах? Спохватившись, что граф Щербачев ждет ответа, он пробормотал, что русским пришлось нелегко.

— Нет, — сказал граф. — Не в этом дело. Я чувствовал то же самое, еще когда был в Пажеском корпусе. Даже хуже. Просто депрессия, как у вас говорят. И чертов кашель.

— Сочувствую.

— И отношения, отношения, отношения.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я?

В комнате стояла жара — еще и потому, что оконные щели были заклеены полосками коричневой бумаги. Вдобавок к большой печи в углу помещалась маленькая керосиновая плита, подле которой сидела древняя старуха. Керосинка опасно чадила. Старуха с треском захлопнула книгу и, бросив свою шаль на плиту, двинулась через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.

— Моя бабка, — пояснил граф. — Я вам о ней рассказывал, помните? Страшно упрямая. Но не тревожьтесь: она почти не понимает по-английски и к тому же глухая. Можно говорить свободно. Так вот, временами жизнь просто невыносима.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

— Я инженер, как вы знаете. Но что хорошего меня ждет? Неужели я вечно буду жить в этой комнате с этими людьми? Впрочем, когда я был молод и готовился поступить в Кавалергардский полк, было ничуть не лучше. Преследовали мысли о нескончаемых светских обязанностях и скуке полковой жизни, которая мне предстоит; я не видел никакого выхода. Говорю вам все это, чтобы вы не думали, будто мои чувства вызваны лишь невзгодами.

— У вас что-то случилось?

— Да, — ответил граф. — Пожалуй, что так. Я чувствую это сильнее обычного и дольше. Признаюсь вам, дело в мадам Маврин.

— Мадам Маврин?

— С тех пор, как я встретил ее на корабле, она не выходит у меня из головы. Видеться с нею я не могу. Да и что бы я стал делать, увидь ее? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Еще и поэтому мне так тошно.

— Определенно, это все усложняет.