Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела какая-то икона. Он подвинул ближе небольшой диванчик:

— Присаживайтесь. Вы не поделитесь сигаретой? К сожалению, сам не могу вам предложить, в этом доме сигарет не сыскать. Стоит мне раздобыть пачку, дядя тут же прячет ее в карман и сердится, если кто-то начинает спрашивать. Позже выпьем с вами чаю.

Он не представил Лашингтона никому из обитателей комнаты, и никто не обратил на них внимания. Девочка с косами закончила играть гаммы и перешла к аккордам, остановилась, поправила стул и продолжила. Граф Щербачев снова заговорил:

— Бывает, все становится просто невыносимо, понимаете? Вам, конечно, повезло. Вы англичанин и ваша профессия не слишком примитивна. Но, думаю, вы можете понять меня.

Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где за ширмой можно было различить блестящую лысину неизвестного мужчины. Может быть, того самого дяди, который набивал карманы сигаретами. Он понял, что Щербачев ждет ответа, и пробормотал что-то вежливое насчет того, что русские многого лишились.

— Дело не только в этом, — возразил Щербачев. — Я также чувствовал себя и в Пажеском корпусе. Даже, пожалуй, еще хуже. Депрессия, так у вас говорят. И этот проклятый кашель.

— Мне очень жаль.

— И отношения, отношения, отношения.

— Да, это...

— Понимаете теперь, о чем я?

Все трещины на стеклах были заклеены полосками коричневой бумаги, и в комнате стояла жара. Кроме большой печи горел и опасно чадил в углу комнаты маленький масляный примус, рядом с ним сидела очень старая женщина. Вдруг старуха захлопнула книгу, сбросила плед, так что он чуть не упал на огонь, и двинулась вдоль комнаты. Граф продолжал:

— Это моя бабушка. Я вам рассказывал о ней, помните? Очень упрямая. Но не волнуйтесь, она почти не знает английского и совсем ничего не слышит. Можно не таиться. Я говорил, что временами бывает просто невыносимо.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но какие это дает перспективы? Вечно жить в этой комнате с этими людьми? Только я был таким же и в юности, когда готовился к зачислению в Пажеский корпус. С тоской представлял, что ждет впереди — утомительная череда светских раутов, изнуряющий уклад казарменной жизни. Полная безысходность. Я рассказываю вам, чтобы вы поняли, это чувство охватывает меня не только из-за невзгод.

— Но сейчас что-то его усиливает?

— Да, — помедлил Щербачев, — может быть, есть еще причина. Оно сильнее, чем обычно, и длится дольше. Я признаюсь вам. Дело в госпоже Маврин.

— А что такое?

— Я думаю о ней с того времени на корабле. У меня нет возможности снова ее увидеть. Да если бы даже и была. Я ей, очевидно, неприятен. Вот одна из причин.

— Это, конечно, все усложняет.