Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и нацепил его на гвоздь в стене, на котором уже висело изображение какого-то святого. Затем придвинул к ногам гостя небольшое кресло.
- Садитесь, - предложил граф. – Не могли бы вы дать мне сигарету? Ибо сам я не могу предложить ее вам. В этом доме не бывает сигарет. Стоит им появится у меня, как дядюшка все до единой прибирает в свой карман и каждый раз выходит из себя, если кто-нибудь спрашивает их у него. Скоро будем пить чай.
Он не стал представлять Лашингтона присутствующим. А присутствующие не обратили на них никакого внимания. Девочка с косами от разучивания гамм перешла к упражнениям на пять пальцев. Почти сразу она остановилась, поднялась с табурета, покрутила сидение, изменяя высоту, после чего вернулась к занятиям. Граф Щербачев продолжил.
- У каждого из нас в жизни бывают моменты, когда все становится невыносимо, вы согласны со мной? К вам, я знаю, судьба благосклонна. Вы - англичанин. И профессия у вас, по крайней мере, самая, что ни на есть подходящая. Но кто, если не вы, поймет, каково иной раз приходится мне?
Лашингтон бросил взгляд в глубину комнаты, где единственным светлым пятном в полумраке блестел лощенный затылок неизвестного мужчины. Не тот ли самый это дядюшка, подумалось ему, у которого карманы набиты сигаретами. Впрочем, памятуя о замечании графа, которое требовало ответа, он высказался в том ключе, что на долю русских выпали многие лишения.
- Да нет. Не в этом дело. Помнится, нечто похожее я переживал еще когда был в пажеском корпусе. Пожалуй, даже похуже. Депрессия просто-напросто, у вас же все на нее принято списывать. И кашель этот несносный.
- Вам можно только посочувствовать.
- Прибавьте родственников-домочадцев, фамильные узы – положение обязывает.
- Вот как?
- Вы же понимаете, что я имею ввиду.
Одна из причин, по которой в комнате стояла ужасная духота, заключалась в том, что оконные рамы были заклеены оберточной бумагой. А помимо большой печи, в углу, там, где сидела дама преклонных лет, горел еще и примус. Этот примус чадил нещадно. Пожилая дама громко захлопнула книгу, откинула свою накидку, так, что та едва не накрыла собой горящую конфорку и двинулась через комнату. Лашингтону пришлось подняться, чтобы дать ей пройти.
- Это моя бабушка, та самая, о которой я вам рассказывал. – Заговорил снова граф Щербачев. - Помните? Про ее строптивость. Но вам не о чем беспокоиться. Она плохо говорит по-английски, да к тому же глуха. Так что нет нужды осторожничать. Как я вам уже говорил, обстоятельства порой складываются так, что просто не остается выхода.
- Нужна моя помощь?
- Я инженер, как вам известно. Но что мне в этом поприще? На какое будущее я должен уповать? Неужели до скончания века буду мыкаться с этими людьми в этой комнате? Еще в молодости, перед самым зачислением в кавалергарды, меня обуревали похожие чувства. Я неотступно думал о тягостной необходимости быть на виду, вращаться в обществе, о нудной рутине полковых обязанностей, в которую мне предстояло окунуться. И не видел выхода из своего положения. Все это я вам рассказываю для того, чтобы вы поняли, отнюдь не одни лишения причина такого моего настроения.
- Но сейчас, я понимаю, случай особый?
- Да, - ответил граф Щербачев, - пожалуй, что и в самом деле особый. Ничего подобного я раньше не испытывал. Да еще так долго. Вам я откроюсь. Это madame Mavrin.
- Что вы говорите!
- Она не идет у меня из головы с той самой минуты, когда мы встретились с ней на корабле. Я лишен возможности видеться с ней. Да хоть бы мы и встретились, как же мне быть? Ведь я неприятен ей, это ясно, как день. Вот вам главная из причин того душевного состояния, в котором я сейчас нахожусь.
- Это, определенно, усложняет дело.