«Венерина гора», Энтони Поуэлл

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, рядом с образом в потемневшей ризе. Потом отодвинул диванчик и пригласил:

– Садитесь. Нет ли у вас папироски? У нас в доме этого добра не сыщешь. Если мне и удаётся достать папиросы, дядя сейчас же прячет их в карман и сердится, когда у него просят. Чай потом подадут.

Он не познакомил Лашингтона с прочими. Да и никто не обратил на них внимания. Девушка с косами играла гаммы; потом перестала, подвинула винтовой стул и снова застучала пальцами по клавишам. Граф помолчал и вдруг заговорил:

– Бывает ведь, что человеку делается невмоготу? Всё как будто то же самое, а терпеть больше нельзя. Вам, вероятно, этого не понять. Вы англичанин, у вас служба, занятие. Всё устроено. А вот у меня иногда такое чувство, точно жизнь зашла в тупик.

Лашингтон всматривался в полумрак комнаты. В углу тускло блестела чья-то лысина. Он подумал, не тот ли это дядя, который прячет папиросы по карманам, и, спохватившись, что от него ждут ответа, пробормотал что-то о русских лишениях.

– Нет, не то, – сказал граф и поморщился. – Ещё в Пажеском корпусе со мной такое бывало. Если уж на то пошло, даже хуже. Тоска, если вам так будет угодно. Да ещё кашель этот проклятый.

– Сожалею.

– И потом... отношения, отношения...

– Вот как?

– Да. Теперь понимаете?

В комнате было душно. Окна на зиму заклеили бурой бумагой. В углу, возле кровати, где лежала старуха, шумел примус и пускал сизый дым. Старуха вдруг захлопнула книгу, сбросила плед, едва не накрыв пламя примуса, и пошла через комнату. Лашингтон поднялся и посторонился.

– Это бабушка, – сказал граф. – Я вам о ней говорил. Упрямая старуха. Но не беспокойтесь: по-английски она почти не понимает и к тому же глуха. Шептать незачем. Так вот, бывают минуты, когда человеку представляется, что дальше уже нет никакой возможности жить по-прежнему.

– Разве служба так тяжела?

– Я инженер, как вы уже знаете, – ответил граф. – Ну а дальше что? Неужели мне до старости сидеть здесь, в этой комнате, среди всех этих людей? А ведь прежде, когда я собирался в кавалергардию, было то же самое. Я тогда думал о балах, о полковых обедах, о службе – и всё это казалось мне бесконечным и ненужным. Точно жизнь уже заранее решена за меня.

– А теперь случилось что-нибудь особенное?

– Да, пожалуй. Это чувство стало сильнее. И всё из-за госпожи Мавриной.

– В чём же она виновата?

– С тех пор как мы встретились на пароходе, я не могу забыть её. Видеться с ней невозможно. Да и что толку? Ясно, что я ей неприятен. Оттого и тоска.

Лашингтон помолчал и сказал:

– Это, должно быть, тяжело.