«Венусберг» Энтони Поуэлл


Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела картина с изображением святого. Он пододвинул небольшой диванчик и сказал:


- Садитесь. Угостите меня сигарой? У меня их нет: в этом доме никогда не бывает сигар. Если я их достаю, мой дядя забирает их, кладет в свой карман, и злится, если кто-нибудь из нас попросит закурить. Позже нам подадут чай.


Он не представил Лашингтона людям в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от исполнения гаммы к игре пятью пальцами, затем остановилась, изменила высоту табурета, и продолжила музицировать. Граф Щербачев сказал:


- Согласитесь, что наступают такие моменты, когда человек понимает, что больше не может выносить эту жизнь. Я думаю, что вам повезло: вы англичанин. И вашу профессию не назовешь совсем неподходящим занятием. Но Вы же понимаете, что у меня все по-другому?


Лашингтон вгляделся вглубь комнаты, где сквозь тени, он смог разглядеть хорошо освещенный глянцевый затылок незнакомого мужчины. Он подумал, был ли это тот самый дядя, вечно набивавший своими карманы сигарами. А затем, вспомнив, что граф Щербачев ждет от него ответа, он произнес что-то вроде того, что русские потеряли очень многое. Его собеседник возразил:


- Нет, это не так. Когда я учился в Пажеском корпусе , я чувствовал себя также. Пожалуй, даже хуже. Это всего лишь депрессия, как вы ее называете. И еще этот проклятый кашель.


- Я сочувствую Вам.


- И все эти отношения, социальные связи.


- Да?


- Вы понимаете, что я имею в виду?


В комнате было очень жарко еще и потому, что оконные щели были заклеены оберточной бумагой. Помимо основной печи в углу комнаты стояла маленькая керосиновая плитка, угрожающе коптившая, а рядом с ней сидела старая-старая женщина. Она с треском захлопнула книгу, бросила свой плед почти на самый верх плитки, и, поднявшись, пошла через всю комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев произнес:


- Это моя бабушка, о которой я Вам говорил. Помните? Об ее упрямстве. Но не тревожьтесь. Она немного говорит по-английски, и кроме того, она глухая. Нет смысла соблюдать приличия. Как я Вам говорил, иногда ничего нельзя сделать.


- Может я смогу помочь?


- Как вы знаете, я инженер. Но что мне ожидать от этой профессии? Буду ли я вечно жить с этими людьми в этой комнате? Еще тогда, когда я был молод и поступал на службу в Кавалергардский полк , я был таким же, как и сейчас. Я всегда думал о бесконечном потоке утомительных социальных обязательств и однообразных обязанностей полковой жизни. Я не видел выхода. Я говорю Вам об этом, чтобы Вы поняли, что не только превратности судьбы повлияли сейчас на мое настроение.


- Произошло что-то особенное?


- Да, - ответил граф Щербачев. – Возможно, это и есть нечто особенное. Уже долго я испытываю чувство небывалой грусти. Я расскажу Вам. Это касается Мадам Маврин.


- В чем же дело?


- Я думал о ней с тех самых пор, как мы были вместе на борту судна. Я не могу встретиться с ней. Что бы я сделал, если бы и вправду увидел ее? Понятно, что я ей не нравлюсь. Это также меня расстраивает.


- Определенно, это усложняет дело.