Из романа Энтони Пауэлла «Венусберг»

Граф Щербачев помог Лашингтону снять шинель и повесил её на гвоздь, на котором уже висела икона. Он придвинул козетку и сказал:
— Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я, увы, вас угостить не смогу. В этом доме отродясь не бывает сигарет. Если и достаю, мой дядя тут же их по карманам и злится, когда кто-нибудь из нас просит закурить. Потом мы выпьем чаю.

Никому из присутствующих граф Лашингтона не представил. Никто их даже не замечал. Девочка с косичками перешла от гамм к экзерсисам,
прервалась, отладила высоту банкетки и продолжила играть. Граф Щербачев добавил:

— Согласитесь, бывают же моменты, когда человек не в силах больше терпеть? Знаю, вы счастливец. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вам не в тягость. Но вы же понимаете, каково порой приходится мне?

Лашингтон устремил взгляд куда-то вглубь комнаты, где сквозь полумрак он всё ещё мог различить блик на глянцевой лысине какого-то незнакомца. Лашингтон подумал, уж не тот самый ли это дядя, который вечно набивает свои карманы сигаретами. Затем, вспомнив, что граф Щербачев ждёт ответа, выдавил из себя что-то о том, как много потеряли русские. Граф ответил:

— Нет, дело не в этом. То же самое я чувствовал, когда учился в Пажеском корпусе[1], если не хуже. Это просто депрессия, как вы её называете, и этот проклятый кашель.
— Сочувствую.

— И ещё родня, родня, родня.

— Да?

— Понимаете, о чём я?

Одной из причин, почему в комнате было так жарко, была грубая обёрточная бумага, которой на зиму заклеили щели в окнах. Вдобавок к главной печи, в углу, рядом с дряхлой старухой, поставили небольшую керосинку, которая угрожающе дымила. В этот момент старуха с громким хлопком закрыла книгу и, бросив свой плед чуть ли не на саму керосинку, заковыляла через всю комнату. Лашингтон встал, чтобы уступить ей дорогу, а граф Щербачев продолжил:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните, я говорил про её упрямство? Но не пугайтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глухая, так что мы можем говорить совершенно открыто. Как я уже и говорил, временами положение становится поистине невыносимым.

— Я могу чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт впереди на этом поприще? Неужели я вечно буду жить с этими людьми в этой комнате? И всё же, в юности, когда я должен был поступить в Кавалергардский полк[2], я был точно таким же. Я постоянно думал о вечной череде утомительных светских обязанностей и нудной полковой службе, которые ждали меня впереди. Я не видел выхода. Я говорю вам, чтобы вы поняли: подобные чувства вызывает у меня не только моё нынешнее бедственное положение.

— Что-то особенное?

— Да, — ответил граф Щербачев. — Пожалуй, особенное. В последнее время я ощущаю это острее, чем обычно. Я скажу вам. Дело в мадам Мавриной.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы плыли на корабле, но у меня нет никакой возможности с ней встретиться. Да и что я смогу сделать, даже если увижу её? Ясно же, что я ей не нравлюсь. И это одна из причин, почему мне так тяжело.

— Безусловно, это всё усложняет.

1. Престижное военное учебное заведение в Российской империи.
2. Кавалергарды — элитная тяжелая кавалерия в Российской империи.