«Венусберг», Энтони Поуэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висело изображение какого-то святого. Граф подвинул кушетку и сказал:
— Присаживайтесь. Угостите сигаретой? Сам предложить не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Если я их приношу, то мой дядя прячет их в карман и злится всякий раз, когда кто-нибудь просит прикурить. Чуть позже будет подан чай.
Граф не представил Лашингтона никому из присутствовавших в комнате. А они не обратили на гостя внимание. Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, внезапно остановилась, отрегулировала высоту стула и вновь принялась играть. Граф Щербачев сказал:
— Бывают моменты, когда чувствуешь, что больше не выдержишь, согласны со мной? Но вам повезло. Вы англичанин. А Вашу профессию нельзя назвать неприятной. И все же, я надеюсь, вы сможете понять, что я порой чувствую.
Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где среди теней поблескивала макушка незнакомого мужчины. Лашингтон подумал, что это мог быть тот самый дядя, который набивает карманы сигаретами. Но тут, вспомнив, что Щербачев ждет ответа, Лашингтон сказал что-то о лишениях, которые выпали на долю русских. Граф Щербачев ответил:
— Нет, дело не в этом. Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Даже хуже. Вы называете это депрессией. Еще это проклятый кашель.
— Сочувствую Вам.
— Потом все эти душевные терзания…
— Правда?
— Вы же понимаете, о чем я?
В комнате было довольно жарко. Отчасти это было связано с тем, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Помимо основной печи в углу комнаты стоял небольшой керосиновый обогреватель, рядом с ним сидела очень пожилая дама. Этот обогреватель зловеще дымил. Вдруг пожилая женщина захлопнула книгу, и, отбросив плед практически на обогреватель, направилась в другой конец комнаты. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев сказал:
— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Упрямая женщина. Не беспокойтесь, она практически не говорит по-английски, и, кроме того, совершенно глухая. Чувствуйте себя свободно. Возвращаясь к нашему разговору, порой мы действительно ничего не можем сделать.
— Могу я чем-то помочь?
— Вы знаете, я инженер. Но чего мне ждать от этой профессии? Суждено ли мне прожить всю жизнь бок о бок с людьми из этой комнаты? В молодости, когда я должен был стать кавалергардом, я был таким же. Я думал лишь о нескончаемом круговороте утомительных светских мероприятий и скучных обязанностях военного, ожидавших меня. Я не выдел другого пути. Я говорю вам это для того, чтобы Вы поняли, что эти чувства вызваны не просто превратностями судьбы.
— Сейчас что-то изменилось?
— Да, — кивает граф Щербачев, — пожалуй, можно сказать и так. Последнее время я чувствую это сильнее обычного. И уже довольно долго. Я расскажу вам. Все из-за мадам Маврен.
— Что Вы имеете в виду?
— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы познакомились на борту корабля. У меня нет возможности вновь встретиться с ней. Но что бы я сделал, если бы все же увидел ее? Очевидно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего настроения.
— Конечно, это все усложняет.