Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь поверх висевшего там изображения святого. Затем он пододвинул кушетку и сказал:

— Садитесь. Не найдётся ли у вас сигареты? Я вас угостить не смогу. В этом доме сигарет никогда не бывает. Стоит их приобрести, как мой дядя тут же прячет их к себе в карман и сердится, если кто-то из нас попросит закурить... Позже выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обращал на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, а затем, остановившись, отрегулировала высоту музыкального стула, после чего продолжила игру. Граф Щербачёв вновь заговорил:

— Вам знакомо чувство, что так больше не может продолжаться?.. Знаю, вы счастливец. Вы англичанин. Ваша профессия вам не особенно претит. Но поймёте ли вы, каково мне?

Лашингтон взглянул вглубь комнаты, где сквозь полумрак всё ещё виднелся блик на глянцевой лысине незнакомца. Он гадал, был ли это тот самый дядя, который имел привычку набивать карманы сигаретами.

Вспомнив, что граф ожидает ответа, Лашингтон пробормотал что-то о том, какие большие потери понесли русские.

— Нет. Я не об этом, — ответил граф Щербачёв. — Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. А то и хуже. Та самая депрессия, как вы её называете. И этот чёртов кашель...

— Сочувствую.

— А ещё родня, родня, родня...

— Родня?..

— Понимаете, о чём я?

Одна из причин, по которой в комнате стояла такая жара, состояла в том, что оконные щели были заклеены обёрточной бумагой. Помимо основной печи, отапливающей помещение, в углу, возле престарелой дамы, стояла масляная печурка. Она угрожающе коптила.

Наконец престарелая дама громко захлопнула книгу, скинула с себя на пол плед, едва не угодив на крышку печки, и зашагала по комнате. Лашингтон встал, чтобы её пропустить.

— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал, помните? — спросил граф. — Упрямая старуха. Но вы не пугайтесь. Она плохо говорит по-английски и, к тому же, глухая. Нет нужды сдерживаться. Как я уже говорил, временами становится просто невыносимо!

— Я могу как-то помочь?

— Как вам известно, я инженер. Но что мне светит в качестве инженера? Неужели я вечно буду делить комнату с этими людьми? Ещё в юности, когда мне предстояло поступить в Кавалергардский полк, я был точно таким же. Постоянно задумывался о нескончаемой череде утомительных светских обязательств и нудных полковых буднях, которые меня ожидали. И просвета не было видно. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что мои чувства связаны не только с превратностями судьбы.

— Сейчас особый случай?

— Да, — ответил граф Щербачёв, — вероятно, особый случай. Я ощущаю это сильнее и дольше, чем когда-либо. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.

— А что с мадам Маврин?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы вместе оказались на борту корабля. Я не могу с ней видеться. Да и что б я сделал, если б её увидел?.. Очевидно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я чувствую то, что чувствую.

— Это определённо всё усложняет.