Граф Шербачев помог Лашингтону снять и повесить пальто на гвоздь, с висящей на нем иконой. Он пододвинул канапе ближе с себе и сказал:
—Присядьте. Не поделитесь сигареткой? Я предложить Вам ничего не смогу, в этом доме никогда не бывает сигарет, да, даже если и бывают, мой дядя складывает их себе в карман и злится при любом их упоминании. Позже, кстати, мы с Вами выпьем чаю.
Шербачев не представил Лашингтона никому из присутствующих. Их нахождение в зале осталось не замеченным. Девушка с заплетенными в косу волосами перешла от гамм к фортепианным упражнениям, затем остановилась, отрегулировала высоту стула и продолжила играть. Граф Шербачев произнес:
—Согласись ведь, бывают моменты, когда ты осознаешь, что больше не вынесешь? Тебе, конечно, в этом плане повезло – ты англичанин, с вполне пригодной профессией, но все же, я думаю ты меня понимаешь.
Лашингтон взглянул в самый центр темной залы и засмотрелся на единственный отблеск света на гладкой лысине неизвестного ему человека. Он задумался, может ли этот мужчина быть тем самым дядей, прячущим сигареты у себя в кармане. Затем, Лашингтон, вспомнив, что не ответил Шербачеву на вопрос, пробормотал что-то о серьезных потерях русских. Граф Шербачев ответил:
—Нет, дело не в этом, хотя во времена моей учебы в Пажеском корпусе я тоже так думал, здесь все намного хуже – депрессия, как ты бы выразился. И этот проклятый кашель.
—Я могу понять.
—А потом и отношения, отношения, отношения…
—Что?
—Ты понимаешь о чем я?
В зале было невыносимо жарко, и одной из причин тому были заклеенные упаковочной бумагой щели на окнах. Помимо основной печи в комнате, в углу, рядом с очень пожилой женщиной, стояла маленькая керосиновая печка и без конца дымила. Очень пожилая женщина звучно закрыла книгу, отбросила плед, задев дымящуюся печку и зашагала по комнате. Лашингтон поднялся, чтобы ей было проще пройти. Шербачев сказал:
—Это моя бабушка, помнишь я рассказывал, напористая такая, но не переживай она почти не говорит по-английски и более того – она глухая. С ней не нужно любезничать. Как я уже говорил, иногда ситуация становится действительно невыносимой.
—Могу я как-то помочь?
—Как ты можешь помнить – я инженер, но к чему я могу стремиться, как инженер? Неужели мне суждено провести вечность с людьми в этой комнате? И все же, когда я был моложе и собирался вступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Я обременял себя размышлениями о бесконечной череде общественных собраний и утомительных обязанностях полковой жизни, которая мне предстояла. Я не видел выхода. И я сейчас говорю все это, чтобы Вы поняли, что дело не только в невзгодах случившихся со мной, есть и другая причина такого чувства.
—И что же вызвало у Вас такое чувство?
—Не что, а кто – поправил граф – и этот кто-то уже долгое время вызывает у меня сильное чувство. Так уж и быть скажу – все дело в мадам Маврин.
—А что с ней?
—Я не перестаю думать о ней с той самой встречи на корабле. Я боюсь ее снова увидеть, а если все-таки увижу? Очевидно, что мое чувство не взаимно. Это и есть одна из причин моих страданий.
—Это, конечно, все усложняет.