Энтони Пауэлл. «Venusberg»

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его гвоздь, уже занятый иконой. Придвинув диванчик, он произнёс:

— Присаживайтесь. Не найдётся ли у вас сигареты? Мне, увы, угостить вас нечем. В этом доме они сроду не водятся. Стоит только раздобыть хоть немного — дядя тут же суёт их себе в карман и сердится, если просишь хотя бы одну. Впрочем, позже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Впрочем, никто и не обратил на них внимания. Девушка с косами перестала играть гаммы, перешла на упражнения для пальцев, затем остановилась, поправила высоту табурета и вновь принялась за игру. Граф Щербачёв продолжил:

— Вы ведь согласитесь, бывают моменты, когда кажется, что ты больше не в силах это выносить? Я уверен, вам повезло. Вы же англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вам не в тягость. Но вы ведь понимаете, каково мне... каково мне бывает порой?

Лашингтон отвёл взгляд и в глубине комнаты, сквозь полумрак, различил блик на гладкой макушке незнакомого человека. Он подумал, не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы чужими сигаретами. Опомнившись, что пауза затянулась, он пробормотал из вежливости что-то о том, как много всё-таки потеряли русские. Граф Щербачёв резко прервал его:

— Нет. Не в этом дело. Я и сам чувствовал то же самое, когда ещё обучался в Пажеском корпусе. Пожалуй, даже сильнее, если уж на то пошло. Это просто хандра… или сплин, как вы это называете? Ещё и этот чёртов кашель.

— Сочувствую.

— Ещё и эти родственники — родственники — родственники…

— Да, и?

— Вы ведь понимаете, о чём я?

Духоту в комнате нагоняли заклеенные бурой картузной бумагой окна, совсем не пропускавшие воздуха. В углу, подле совсем старой женщины, в дополнение к основной печи стояла ещё и керосинка. Эта маленькая печка угрожающе коптила. Старуха внезапно захлопнула книгу и, швырнув плед едва ли не на саму печку, медленно побрела через комнату. Лашингтон поднялся, освободив ей дорогу. Граф Щербачёв произнёс:

— Это моя бабушка, я вам о ней говорил. Вы же помните? Упрямство… Но вы не беспокойтесь: она почти не понимает по-английски и к тому же глуха, так что можно не стесняться. Как я и говорил, иногда всё это становится просто невыносимо...

— Могу чем-нибудь помочь?
—Ну… как вы знаете, я инженер. Но что поможет мне найти выход отсюда? Неужели мне так и суждено прожить всю жизнь — здесь, среди этих людей, считая одни лишь трещины на этих стенах? А ведь когда я был моложе и собирался в Кавалергардский полк — всё было так же. Я думал о бесконечной череде утомительных визитов, о скуке полковой службы… Я не видел никакого выхода. Говорю я вам это лишь для того, чтобы вы поняли: дело не в одних только нынешних обстоятельствах.

— Что-нибудь конкретное сейчас?

— Да, — ответил граф Щербачёв. — Пожалуй… пожалуй, есть и нечто конкретное. Это занимает меня сильнее обычного. Уже довольно давно. Я скажу вам... Это мадам Маврина.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы виделись на корабле. Мне никак с ней не встретиться. А если бы даже и встретил — что я мог бы сделать? Совершенно очевидно ведь, что я не сумел произвести на нее впечатления. И это — одна из причин, почему мне так тяжело.

— Да, это, очевидно, всё усложняет.