Когда с делами было покончено, Дададжи воскликнул:
— Послушайте-ка!

Все повернулись к нему.

— Недавно мы с Полковником сидели за шахматами, и тот вскользь упомянул о своем внуке, который живет в Америке — признаюсь, его существование совсем стерлось у меня из памяти. Я поинтересовался, женат ли он: ведь магистратура уже позади. Оказалось, холост. На вопрос, почему мальчик тянет с женитьбой, мне ответили, что у него свои взгляды на жизнь, правда, пользы от них немного.

Потом жена Полковника сказала: "Проезжаю тут мимо вашего дома, и до меня доносится божественный аромат кебабов. Ну, думаю, если нас не угостили, значит, были на то причины. Тогда хоть рецепт дали бы — ведь столько лет прошу".

— С какой стати мы должны делиться семейными рецептами? — возмутилась Ба.

В любом случае, жена Полковника не могла всерьез рассчитывать, что ей откроют все кухонные секреты. Известно ведь: если загнать кого-то в угол, чтобы выведать рецепт, тебе никогда всей правды не скажут: поменяют пропорции, умолчат о специях — а ты потом сиди и ломай голову: почему вкус не тот?..

Дададжи предложил:
— Завтра отнесём им оставшиеся галавати.

— Зачем? — удивилась Мина Фои. — Их можно оставить на обед.

— Затем, что, если Соня одинока, делу легко помочь. Познакомим ее с внуком Полковника.

Дададжи, Ба и Мина Фои — каждый по-своему — вернулись мыслями к событиям десятилетней давности, которые так и не изгладились из памяти. Тогда Полковник уговорил Дададжи вложить деньги в текстильную фабрику своего армейского друга, поскольку считал, что тот спас ему жизнь в горах Кашмира. Предприятие разорилось — значительные средства, потраченные на армейские одеяла, балаклавы, носки и свитеры, обернулись убытками. Дададжи огорчился, Полковник исполнился раскаяния.

С тех пор в их соседской дружбе возникла едва заметная тень фальши и неловкости. Дададжи по-прежнему бесплатно консультировал Полковника по делу о компенсации за участок в Лахоре, утраченный во время Раздела Индии, щедро угощал кебабами и другими блюдами, играл в шахматы и великодушно проигрывал. Но при этом — почти неосознанно — ожидал удобного случая, чтобы взыскать старый долг.

К человеку, причинившему вред, надо держаться поближе: тогда призрак его вины, постепенно вызревая, проникая в беспокойные сны, наберет полную силу. Нельзя сказать, чтобы Дададжи воспринимал ситуацию именно так — сознательное планирование и грубый расчет редко приносят плоды. Он сам поражался тому, насколько удачно складываются обстоятельства.

Но и теперь ни о каком «возвращении долга» речи не шло: Полковник никогда не позволил бы внуку нести груз дедовых ошибок. Дададжи и Ба могли лишь ненавязчиво намекнуть на возможный союз между внуками: у обоих американские дипломы, равное положение, общее прошлое и будущее. Им будто судьбой предназначено соединиться. Если бы всё сложилось, долг Полковника исчез бы словно сам собой, красиво и незаметно, так и оставшись неназванным.

Ба и Мина Фои вновь оказались свидетелями тихого триумфа Дададжи — он умел выигрывать партию там, где, казалось, лишь вежливо уступает.

— Совесть не позволит им даже заикнуться о приданом, — сказала Ба.

В который раз вымыв и отполировав округлые бока «Амбассадора», шофер отвёз семейство Дададжи к дому Полковника. Они привезли целую кучу кебабов на традиционном серебряном подносе с резными краями.

— Мы недавно получили от внучки письмо, — начал Дададжи. — Похоже, одиночество в Америке — серьезная проблема.

Пока шёл разговор, Мина Фои скользнула взглядом по инкрустированному слоновой костью столику, где рядом с изящной икебаной стояла фотография внука. Тот был снят с газетой в руках — надменный профиль, породистый нос и по-детски мягкие губы. Мина Фои решила, что он хорош собой.

— Как это — одиноко? В Америке? — переспросила тем временем жена Полковника.

— Когда человек одинок, его словно и нет, — сказала Мина Фои. — Особенно зимой. Там ведь без конца идет снег.

В свое время Бетси и Бретт дали ей почитать «Маленький домик в прерии», и эта книга стала её любимой. Мина прочла её, наверное, раз сто, хоть родители и считали чтение романов бесполезным излишеством, вроде телефонных бесед с миссионерами.