Когда бытовые вопросы были улажены, Дададжи* сказал:

— Послушайте!

Женщины повернулись к нему.

— Когда я играл в шахматы с полковником, он упомянул о внуке, я и забыл про мальчика. Я спросил, не женился ли — он ведь уже получил в Америке степень магистра — как выяснилось, нет. Поинтересовался, чего же он ждет. Сказали, у него на этот счет свои соображения, но они ни к чему не ведут. А жена полковника проезжала мимо нашего дома, говорит, у нас великолепно пахнет: «Я решила, раз уж нам не послали кебабов, значит, на то есть причина. Поделитесь хотя бы рецептом, уже который год прошу!»

— С какой стати мы должны выдавать секреты нашей кухни? — возмутилась Ба.

И вообще, зачем о таком просить, если всем известно — когда у вас требуют рецепт, непременно полагается утаить важную деталь, убрать ингредиент или сдвинуть пропорции, чтобы человек мучился и недоумевал: что-то здесь не так…

Дададжи предложил:

— Давайте завтра возьмем остальные галавати и угостим их.

— Зачем? — спросила Мина Фои. — Можем и сами пообедать.

— Соне одиноко, и это легко исправить. Нужно познакомить ее с их внуком.


------------
* Дададжи — так у индийцев гуджарати уважительно называют дедушку по отцовской линии, старшего члена семьи; Ба — бабушку, а Фои — тетю (сестру отца).
------------


В памяти у всех троих всплыл случай десятилетней давности, о нем молчали, но не забывали. Тогда полковник убедил Дададжи вложиться в шерстяную фабрику сослуживца, которому считал себя обязанным жизнью — они бок о бок сражались в Кашмире. Предприятие прогорело, и значительные инвестиции Дададжи в армейские одеяла, носки, балаклавы и свитеры обернулись убытком. Он, разумеется, был огорчен, а полковника, разумеется, терзала совесть. С тех пор в добрососедских отношениях сквозила тень сожаления и притворства, но, продолжая великодушно давать полковнику бесплатные юридические консультации по делу о компенсации за утраченную при разделе Британской Индии семейную землю в Лахоре, продолжая по-прежнему щедро передавать кебабы и другие яства, продолжая играть в шахматы и благородно проигрывать, Дададжи словно выжидал, пока придет время взыскать долг.

Надо держаться поближе к тем, кто обидел вас, чтобы призрак вины одолевал их даже во снах, чтобы вина исподволь вызревала. Дададжи всего этого не продумывал — сознательный грубый расчет никогда не работает — он и сам был поражен открывающейся возможностью. Это ни в коем случае не ответственность за убытки. Полковник не позволит внуку расплачиваться за ошибку деда. Дададжи и Ба могли лишь намекнуть, что внуки стали бы отличной парой — оба учились в Америке, со схожим прошлым и схожими планами на будущее, эти двое просто созданы друг для друга. Как красиво все разрешилось бы, и ни слова о долге! Женщины в который раз оценили блестящий ум Дададжи. Он, может, и проиграл в шахматы, но партию разыграл отличную.

— И просить приданого они не посмеют! — заключила Ба.

Водитель снова натер округлые бока Амбассадора и отвез семью к полковнику. С собой они взяли серебряное блюдо с фестончатым краем, полное кебабов.

Дададжи сказал:

— Мы недавно созванивались с внучкой. Похоже, там, в Америке, всем одиноко.

На отделанном слоновой костью столике возле вазы с икебаной Мина Фои заметила фотографию внука: горделивое лицо с носом наваба, но губами херувима. Она сочла парня красивым.

— Одиноко? Одиноко?! — опешила жена полковника.

— Без других людей мы — никто, — сказала Мина Фои. — Особенно зимой. Там постоянно идет снег.

Бетси и Бретт дали ей почитать «Домик в прерии», и книга стала любимой. Мина Фои перечитала ее сотню раз, хоть родители и полагали, что чтение романов — такая же блажь, как звонки миссионерам.