Закончив с насущным, Дададжи сказал:
— Послушайте!
Все перевели на него взгляд.
— Мы же с полковником играли в шахматы, так он обмолвился о своем внуке, что в Америке, а я ведь напрочь позабыл о мальце. А он, оказывается, получил степень магистра, ну так я и поинтересовался, не женился ли он, но они говорят, что нет. Я и спросил, чего же он ждет. Они сказали, что внучок-то их себе на уме, да пока все в облаках витает. А жена полковника мне и говорит, что, мол, ехала мимо нашего дома и услышала волшебный аромат. Она сказала: «Я подумала, что раз уж мы остались без кебабов, то это неспроста. Вы хоть рецептик напишите, сколько лет прошу.»
— Это мы по доброте душевной должны раздавать секреты кухни? – возмутилась Ба.
Да и зачем полковнице спрашивать такое, ведь все же знают, что когда просят рецепт, то надо в нем что-то изменить, например, назвать другой ингредиент или его количество, чтобы эдакая сорока извелась: «Как так, все же по рецепту!»
Дададжи сказал:
— Оставим недоеденные галавати на завтра.
— Почему? – спросила Мина Фои.
— На обед сгодятся.
— Если у Сони никого нет, то это можно мигом исправить. Давайте познакомим Соню и их внука.
Про себя Дададжи, Ба и Мина Фои вспомнили известную историю десятилетней давности, когда полковник уговорил Дададжи вложиться в шерстяную фабрику его сослуживца по Кашмиру, которому, как считал полковник, он был обязан жизнью. Бизнес прогорел, и значительные вложения в военные одеяла, носки, подшлемники и свитера привели к финансовым потерям Дададжи, чья печаль, конечно, не уступала извинениям полковника. Хотя прилив сожаления и фальши от этого события и подмочил их прежние добрососедские отношения, они не прекратили безвозмездно консультировать полковника, который пытался взыскать компенсацию за семейные землевладения в Лахоре, утраченные из-за раздела Индии, неустанно носили им кебабы и другие блюда собственного приготовления, играли и благородно проигрывали в шахматы, пока Дададжи неосознанно тянул время, чтобы расквитаться.
Нужно оставаться рядом с теми, кто сделал вам плохо, чтобы призрак вины приходил к ним ночью, чтобы сама она пустила корни и вызрела. Полноценный замысел и грубый расчет не сработали бы, да и не то, чтобы Дададжи продумал план до конца, но он сам был поражен открывавшимся простором возможностей. К искуплению призвать невозможно. Полковник не позволил бы своему внуку отвечать за ошибку деда. Дададжи и Ба могли бы предложить партию его внуку в виде их внучки, соединить людей, учившихся в Америке, двух равных, двоих, идеально подходивших друг другу из-за общего прошлого и будущего. Не говоря ни слова, долг бы был элегантно погашен.
Не в первый раз гений Дададжи сиял перед Ба и Миной Фои. Днем он игру, может, и проиграл, но партию в шахматы отыграл блестяще.
— А приданое попросить они не посмеют, – сказала Ба.
Водитель снова вымыл с мылом округлый корпус «Амбассадора» и отвез всю семью в резиденцию полковника. С собой у них были кебабы, водруженные на серебряное узорчатое блюдо для особых случаев.
Дададжи сказал:
— Наша внучка недавно прислала нам весточку. Похоже, там, в Америке, полным-полно одиноких.
Мина Фои заметила на боковом столике, инкрустированном слоновой костью, фотографию их внука, стоявшую у икебаны полковницы. Надменный, с носом наваба, но губами херувима, он читал газету. Он показался ей симпатичным.
— Одиноких? Одиноких? – переспросила жена полковника.
— Без других человек – пустое место, – сказала Мина Фои, – Особенно зимой. Там же вечно снег.
Бетси и Бретт когда-то одолжили Мине Фои книгу «Маленький домик в прериях», впоследствии ставшую ее любимой. Она перечитала ее раз сто, хотя для ее родителей книжки были сродни звонкам миссионерам – таким же напрасным излишеством.