Одиночество Сони и Санни

Киран Десаи

Когда все дела были улажены, Дададжи сказал: «Слушайте!»

Все посмотрели на него.

– Играли мы с полковником в шахматы, и тот начал рассказывать о внуке, что живёт в Америке, а я об этом мальчишке совсем запамятовал. Я спросил, женат ли он (магистратуру-то уже закончил), мне ответили, что нет. Я спросил, чего же он дожидается. Мне сказали, у него свои планы, и планы эти ни с чем не сообразуются. Тут в беседу вступила жена полковника и заметила, что, проезжая мимо нашего дома, уловила дивный аромат. Говорит: «Я решила, если нам кебабов не прислали, значит, на то есть причина. Но хотя бы рецепт дайте, уже столько лет молю!»

- Зачем ни с того ни с сего мы станем выдавать секреты своей кухни? – изумилась Ба. – Да и к чему жене полковника высказывать такую просьбу, если всем известно, что, когда у тебя выпытывают рецепт, обязательно следует прибегнуть к лукавству – утаить ингредиент, изменить пропорцию, пусть попрошайка помучается в недоумении: «Здесь что-то неладно!»

Дададжи предложил: «У нас остались галавати, давайте завтра отвезём им».

– С какой стати? - удивилась Мина Фои. – Можно съесть их на обед.

– Если Соня одинока, этой беде легко помочь. Познакомим Соню с их внуком.

И Дадажи, и Ба, и Мина Фои про себя припомнили случай десятилетней давности, никто о нём не забыл: полковник тогда подбил Дададжи вложить деньги в шерстяную фабрику, основанную армейским товарищем, которому, как полагал полковник, он был обязан жизнью – они вместе сражались в Кашмире. Дело прогорело, и немалые вложения в солдатские одеяла, носки, подшлемники и свитера обернулись финансовым крахом для Дададжи, который, естественно, преисполнился отчаянием в той же мере, как полковник раскаянием. Хотя этот случай и внёс новую ноту сожаления и фальши в их, прежде добрососедские, отношения, великодушно продолжая бесплатно давать полковнику юридические советы по его судебному иску о компенсации за родовые владения в Лахоре, утраченные в ходе Раздела, продолжая посылать кебабы и прочие блюда со своей кухни с той же щедростью, что и раньше, продолжая играть с ним в шахматы и галантно проигрывать, Дададжи, не сознавая того, поджидал удобного момента, чтобы сполна востребовать свою потерю.

Необходимо было оставаться рядом с теми, кто причинил тебе вред, дабы в их снах на них дышал призрак вины, дабы чувство вины постепенно дозрело и налилось. Не то чтобы Дададжи это обдумывал – ничего хорошего не выходит, если строить козни и плести сети, – он и сам поразился возможностями, которые шли ему в руки. Даже сейчас нельзя было и упомянуть о долговой ответственности. Полковник ни за что не допустил бы, чтобы внук нёс бремя дедовой ошибки. Дададжи и Ба могут просто заговорить о том, что их внуки стали бы прекрасной парой: выпускники американских колледжей, равные друг другу, предназначенные друг другу судьбой: их объединяли происхождение и жизненная дорога. Тогда, без единого упоминания о долге, дело бы чудесно уладилось.
Ба и Мина Фои снова убедились, что Дададжи гениален. Может быть, он и сплоховал в послеобеденной партии, но шахматный матч в целом разыграл безупречно.

– А о приданом попросить у них смелости не хватит! – обрадовалась Ба.

Шофёр вновь надраил округлые формы «амбассадора», а потом повёз всю семью в гости к полковнику. С собой они захватили полное кебабов парадное серебряное блюдо с фигурными краями.
Дададжи объявил: «Мы недавно получили весточку от нашей внучки. Похоже, там у них в Америке одиночество – настоящая беда».

Мини Фои заметила, что на закусочном столике с инкрустацией из слоновой кости рядом с икебаной, составленной женой полковника, стоит фотография их внука. Надменный юноша читал газету, у него был нос набоба, и при этом губы херувима. Она нашла его красивым.

– Там одиноко? Одиноко?! – промолвила жена полковника.

– Без других людей человек – ничто, – сказала Мина Фои. – Особенно зимой. Там беспрестанно идёт снег.

Бетси и Бретт как-то одолжили Мине Фои «Маленький домик в прериях», и эта книга стала у неё любимой. Она читала её, должно быть, раз сто, хотя родители полагали, что романы – такая же излишняя роскошь, как телефонные звонки миссионерам.