— Послушайте, — сказал Дададжи, когда с делами было покончено. Все посмотрели на него. — Когда я играл с полковником в шахматы, он вдруг заговорил о внуке, который живет в Америке, магистратуру закончил. А я, признаться, совсем позабыл о мальчишке, спросил, не женился ли. Выяснилось, что нет. Я удивился: что ж так, чего он медлит? Полковник сказал, что у внука есть какие-то планы на жизнь, хоть вряд ли с них будет толк. Жена полковника между тем рассказывала о чудных запахах с нашей кухни: ей даже в машине их было слышно. Все сетовала, мол, раз уж мы не хотим прислать ей с мужем кебабов, на что, наверное, есть причины, то дали б хотя бы рецепт: она много лет его просит.

— С чего бы нам делиться такими секретами? — вмешалась Ба. — Безо всякой на то причины. К тому же жене полковника должно бы знать: если так клянчить рецепт у повара, он непременно схитрит — забудет о важной приправе или ее количестве. Только намучаешься потом.

— Завтра мы отнесем им оставшиеся галавати, — сказал Дададжи.

— Зачем? — удивилась Мина-фои. — Мы можем сами их съесть.

— Если Соне так одиноко, мы можем помочь. И это совсем не сложно: устроим ее знакомство со внуком полковника.

И Дададжи, и Ба, и Мина-фои — все сразу припомнили неприятную историю десятилетней давности, которую, впрочем, никто и не забывал. Тогда полковник подбил Дададжи вложиться в швейную фабрику своего друга, вместе с которым когда-то сражался в Кашмире и которому, как полагал, был обязан жизнью. Фабрика прогорела, а деньги, что Дададжи вложил в производство солдатских носков, балаклав, одеял и свитеров, — пропали, чем он, естественно, был весьма опечален. Эти события не могли не сказаться на некогда добрососедских отношениях, внесли сожаление и фальшь: Дададжи, как и прежде, бесплатно помогал полковнику в тяжбе — тот не терял надежды на компенсацию за родовое поместье в Лахоре, потерянное в сорок седьмом, — как прежде угощал соседа кебабами, да и прочими яствами со своей кухни, все так же любезно проигрывал ему в шахматы, на деле, пусть неосознанно, ожидая в один прекрасный момент получить назад все потерянное. Для Дададжи было важно быть рядом с теми, кто причинил ему вред, чтобы ночами совесть входила в их сны, а чувство вины, которое испытывал полковник, медленно укрепляясь, достигло предела.

Не то чтобы предложение Дададжи было чем-то продуманным, выношенным: тщательные расчеты и планы ему не давались. Да он и сам удивился представившейся возможности. Даже сейчас он не смог бы вот так напрямую напомнить соседу о старых долгах. Ведь тот ни за что не допустит, чтобы любимый внук платил за его ошибки. Если же просто взять, да и предложить такой соблазнительный вариант, как свадьба внука и внучки, двух равных людей с заграничным образованием, естественным образом связанных происхождением и нынешним местом жительства, — проблема решится сама собой, изящно, без всяких напоминаний.

Мина-фои и Ба в который раз изумились прозорливости Дададжи. Может, сегодня он и не выиграл, однако сыграл блестящую партию.

— Им не достанет наглости спрашивать о приданом! — заявила Ба.

Шофер, которому снова пришлось намылить и натереть округлые бока амбассадора, доставил семейство к дому полковника.

— Недавно я разговаривал с внучкой. Она говорит, там, в Штатах от одиночества можно сойти с ума, — сказал Дададжи. На украшенном серебром церемониальном блюде лежали кебабы. Глядя на мозаичный столик у стены, уставленный икебаной, Мина-фои заметила фотографию: внук полковника — надменное лицо с носом набоба и губками херувима — читает газету. Приятный мужчина, подумала Мина-фои.

— Ей одиноко? — воскликнула жена полковника. — Одиноко?

— Трудно, когда вокруг никого, — сказала Мина-фои. — Особенно зимой… Там у них постоянно снег.

Когда-то Бетси и Бретт дали ей почитать «Маленький домик в прериях» — книгу, которая стала ее любимой. Мина-фои прочла ее сотню раз, хотя родители считали романы роскошью, столь же полезной для них, сколь телефон для проповедника.