Когда все практические вопросы были улажены, Дададжи сказал:
— А вот послушайте!


Они посмотрели на него.


— Играем мы с Полковником в шахматы, а он вдруг возьми и заговори о своем внуке, который в Америке, — а я совсем позабыл об этом мальчишке. Спрашиваю, женат ли он — он окончил магистратуру, — а они говорят, что не женат. Спрашиваю, чего же он ждёт. Они говорят: у него свои соображения, которые пока ни к чему не привели. А тут жена Полковника и говорит, что когда проезжает мимо нашего дома, ароматы доносятся, как из королевской кухни. И добавляет: «А я думаю, если не прислали нам кебабы, значит, есть на то причина. Тогда хоть дайте рецепт, годами ведь выпрашиваю».


— А с какой стати нам выдавать секреты нашей кухни? — спросила Ба. — И вообще, зачем жена Полковника такое спрашивает? Понятно ведь, что если так настойчиво просить, любой схитрит и переврёт рецепт — или умолчит об ингредиенте, или пропорции изменит, лишь бы просящий мучился: «Что-то здесь не так!»


Дададжи сказал:
— Давайте оставим эти кебабы на завтра.


— А почему? — спросила Мина Фои. — Могли бы съесть их на обед.


— Если Соня одинока, проблема легко решается. Давайте познакомим её с их внуком.


И тут каждый — Дададжи, Ба и Мина Фои — молча подумал о случае десятилетней давности, который всем очень хорошо запомнился. Тогда Полковник убедил Дададжи вложиться в суконную фабрику. Хозяином был армейский товарищ Полковника. Полковник считал, что обязан ему жизнью — они вместе воевали в Кашмире. Бизнес прогорел, и значительное вложение в производство армейских одеял, носков, балаклав и свитеров обернулось для Дададжи финансовыми убытками. И насколько он был расстроен, настолько же Полковник, естественно, вынужден был оправдываться. Этот случай бросил на их прежнее добрососедство тень сожаления и притворства. Великодушно продолжая бесплатно консультировать Полковника по его судебным тяжбам о возвращении родовой земли в Лахоре, потерянной во время Раздела, продолжая щедро угощать кебабами и другими блюдами своей кухни, продолжая любезно поддаваться за игрой в шахматы, Дададжи как бы бессознательно выжидал время, чтобы заговорить о возвращении долга.


Крайне важно поддерживать близкие отношения с теми, кто вам навредил, чтобы призрак вины сквозил в их снах до тех пор, пока эта вина окончательно не созреет. Не сказать, что Дададжи продумал всё это — ни замысел, ни грубый расчёт так не сработали бы, — он и сам был поражён картиной, которая перед ним разворачивалась. Но и теперь нельзя было назвать это платой по счетам. Полковник никогда бы не позволил внуку нести бремя ошибок своего деда. Дададжи и Ба просто считали его внука желанной парой своей внучке. Эти двое получили образование в Америке и были ровней, оба естественным образом подходили друг другу по происхождению и жизненному пути. И можно было красиво распутать эту ситуацию с долгом, даже не упоминая о нём.


Снова Ба и Мина Фои стали свидетелями блестящей смекалки Дададжи. Может он и проиграл в тот день, но, в конечном счете, провёл безупречную шахматную партию. Ба сказала:
— И у них не хватит наглости заикнуться о приданом!

Водитель снова до блеска намыл пузатенький «Амбассадор» и доставил семейство в резиденцию Полковника. На церемониальной серебряной тарелке с волнистым краем возвышалась горка кебабов.


— Мы тут недавно получили весточку от внучки. Похоже, там в Америке одиночество — большая проблема, — сказал Дададжи.


На приставном мозаичном столике из слоновой кости, помимо икебаны, составленной женой Полковника, Мина Фои заметила фотографию их внука. Его запечатлели читающим газету, со слегка надменным аристократичным профилем, но с улыбкой ангела. Ей он показался красивым.


— Одиноко? В смысле одиноко? — спросила жена Полковника.


— Человеку нужен человек, — сказала Мина Фои. — Зимой особенно. Там без конца идёт снег.
Бетси и Бретт когда-то дали Мине Фои почитать «Маленький домик в прериях», и теперь это была её любимая книга. Она прочитала её, наверное, раз сто, хотя для её родителей романы были такой же бесполезной роскошью, как и телефонные звонки миссионерам.