Когда насущные хлопоты более не требовали внимания, дедушка промолвил с той особенной интонацией, какая обычно предваряет нечто важное:
− А теперь слушайте!
Все взоры обратились к нему.
− Сегодня за шахматами, − начал он неторопливо, − полковник обронил словечко о своём внуке, что живёт в Америке. А я, грешным делом, совсем запамятовал о существовании сего юноши. Спрашиваю: женат ли? Магистратуру-то уже закончил. Нет, говорят, не женат. Чего же дожидается? А у него, изволите ли видеть, собственные идеи, но идеи те не стоят выеденного яйца. Меж тем, супруга полковника поведала, как проезжала мимо нашего дома и уловила аромат, достойный королевской кухни. Попеняла мне: как же, мол, так − не угостили кебабами, забыли про нас? Поделились бы хоть рецептом − она уж который год упрашивает.
− С какой это стати, − вопросила бабушка с достоинством, − нам выдавать секреты своей кухни?
Да и потом, есть ли вообще смысл обращаться с подобной просьбой, когда всякому мало-мальски сведущему человеку известно: коли уж тебя припирают к стенке и требуют рецепт, надо непременно что-нибудь коварно утаить − ингредиент или пропорцию, − пусть потом мучаются, гадают, что не так.
− Так вот, завтра мы им отдадим остальные кебабы! – объявил дедушка.
− Да стоит ли? − засомневалась тётушка Мина. – Могли бы и сами съесть на обед.
− Если уж нашей Соне так тоскливо в одиночестве, − хитро усмехнулся дедушка, − сей недуг врачуется просто. Устроим-ка знакомство между нею и их внуком!
Тут каждый невольно припомнил случай десятилетней давности, который, надо сказать, не изгладился из памяти ни у кого из них. Дедушка тогда поддался уговорам полковника и вложил средства в шерстяную фабрику, основанную его армейским товарищем. По убеждению полковника, тот сослуживец когда-то спас ему жизнь − они вместе воевали в Кашмире. Предприятие, увы, с треском прогорело, и изрядный капитал, вложенный в армейские одеяла, носки, подшлемники и свитера, канул в Лету, оставив дедушку в расстроенных чувствах, а полковника − с неизбывным чувством вины. С той поры в их добрососедские отношения закралась некая подспудная фальшь, привкус горечи, однако дедушка великодушно продолжал оказывать полковнику бесплатные юридические услуги по тяжбе о земле в Лахоре, утраченной во время раздела Британской Индии, как ни в чём не бывало угощал разными яствами со своей кухни и даже галантно проигрывал в шахматы, будто выжидая удобного повода востребовать должок.
Ибо есть в этом мире нехитрая мудрость: от того, кто причинил тебе зло, не надо отстраняться. Пускай ощущение вины растёт и зреет исподволь, проникая даже в его сны, пока не достигнет полной силы. Не то чтобы дедушка обдумывал что-либо умозрительно − подобные вещи никогда не выходят, когда их грубо просчитываешь наперёд, − однако сам подивился тому, как всё складывается.
Даже теперь ни в коем случае нельзя было называть вещи своими именами. Полковник ни за что не позволил бы, чтобы его внук нёс бремя чужой ошибки. Бабушка с дедушкой всего лишь предложили бы выгодную партию между двумя молодыми людьми, получившими образование в Америке, − двумя равными, которым сама судьба велела быть вместе, судя по тому, откуда они родом и куда держат путь. Тогда, без единого слова о старом обязательстве, оно красиво разрешилось бы само собою, словно и не бывало.
Бабушка с тётушкой вновь подивились тонкости дедушкиного ума. В шахматы он, может, и проиграл, но в партии более важной − в игре житейской − ходы сделал безупречно.
— А о приданом, − заметила бабушка с удовлетворением, — они и заикнуться не посмеют!
Водитель вновь намылил и ополоснул пузатые бока «амбассадора» и покатил семейство к полковничьей резиденции. С собой они везли парадное серебряное блюдо с фестончатым ободком, полное ароматных, тающих во рту кебабов «галавати».
Посреди застольной беседы дедушка заметил, как бы невзначай:
− А нам тут от внучки весточка пришла. Говорит, одиночество − настоящий бич тамошний, в Америке-то.
Тётушка Мина меж тем взглянула на столик, инкрустированный слоновой костью, где рядом с икебаной, собственноручным творением хозяйки дома, стоял фотопортрет внука с газетой в руках. Лицо надменное, с точеным носом, достойным наваба, но губы − нежные, почти младенческие, как у херувима. Тётушка Мина не могла не отметить про себя, что молодой человек очень хорош собою.
− Одиночество? − всплеснула руками супруга полковника, будто само это слово показалось ей нелепым.
− Без ближних своих человек − ничто, − с расстановкой произнесла тётушка Мина. − А зимой там и вовсе тоскливо. Снег валит не переставая!
Бетси и Бретт дали ей почитать «Домик в прериях», и роман этот стал у тётушки любимым. Она, должно быть, перечитывала его раз сто, хотя родители её полагали романы столь же бесполезной роскошью, как и телефонные разговоры с миссионерами.