Отрывок из «Одиночество Сони и Санни» Киран Десаи

Как только все практические вопросы уладили, Дададжи сказал:

— Послушайте!

Все посмотрели на него.

— Когда мы с полковником играли в шахматы, он вдруг упомянул своего внука из Америки. А я совсем забыл про этого юношу. Спросил: «Женат ли он?». А он, оказывается, уже магистратуру закончил. Мне ответили: «Нет». Тогда я поинтересовался: «И чего же он ждёт?» Мне сказали: «У него свои убеждения, только всё это пустые мечты». А ещё жена полковника, проезжая мимо нашего дома, почувствовала такой дивный аромат. Она сказала: «Думаю, если кебабов нам не прислали, значит, на то была причина. Но хоть рецепт‑то дайте! Я ведь уже столько лет прошу…»

— Зачем нам раскрывать секреты кухни просто так? — спросила Ба.

Да и с чего бы жене полковника вообще об этом спрашивать? Все знают: когда рецепт выведывают с таким упорством, нужно схитрить — один ингредиент утаить, пропорции чуть сместить. Пусть потом мучаются: «Что-то не так!...»

Дададжи предложил:
— Отнесём завтра оставшиеся галавати-кебабы.

— Но зачем? — спросила Мина-фой. — Можно съесть их на обед.

— Если Соне одиноко, дело поправимо. Давайте познакомим её с их внуком.

Дададжи, Ба и Мина-фой — каждый про себя — вспомнили случай десятилетней давности, который никто не забыл. Тогда полковник уговорил Дададжи вложиться в шерстяную фабрику своего армейского товарища. Полковник считал, что обязан тому жизнью: они вместе воевали в Кашмире. Бизнес прогорел, и крупные инвестиции в армейские одеяла, носки, балаклавы и свитеры обернулись для Дададжи крупными убытками. Разумеется, его огорчение было столь же велико, как и раскаяние полковника. Этот случай привнёс в их прежде добрососедские отношения новый оттенок сожаления и фальши. Но Дададжи, проявляя великодушие, продолжал давать полковнику бесплатные юридические консультации по делу о компенсации за семейный земельный участок в Лахоре, утраченный во время раздела Индии. Он по-прежнему щедро отправлял ему кебабы и другие блюда своей кухни, не прекращал играть с ним в шахматы и даже галантно проигрывал. Тем самым он невольно тянул время — в ожидании, когда сможет взыскать долг.

Важно было оставаться рядом с теми, кто причинил тебе вред, чтобы призрак вины проникал в их сны и чтобы вина постепенно созревала, достигая полной силы. Нет, Дададжи даже не задумывался об этом осознанно: никогда не стоило строить планы, грубо высчитывать шаги. Его самого поразила открывшаяся возможность. Даже теперь нельзя было называть это долгом. Полковник ни за что не позволил бы внуку расплачиваться за свои ошибки. Дададжи и Ба могли просто предложить столь желанный союз между внуками, получившими образование в Америке, равными по положению, словно созданными друг для друга: у них было общее прошлое и общее будущее. И если бы они оба промолчали, и узел обязательств изящно распутался бы сам собой.

Ба и Мина-фой снова стали свидетелями гениальности Дададжи. Пусть днём он и проиграл шахматную партию, но сыграл её безупречно.

— У них и духу не хватит требовать приданое! — воскликнула Ба.

Снова водитель намылил и ополоснул округлые бока «Амбассадора», а затем повёз семью в резиденцию полковника. Они взяли с собой церемониальное серебряное блюдо с фестончатым краем, наполненное кебабами.

Дададжи произнёс:

— Недавно мы получили весточку от внучки. Похоже, одиночество — большая проблема там, в Америке.

На столике из инкрустированной слоновой кости, рядом с икебаной жены полковника, Мина‑фой заметила фотографию внука. Надменный, с носом наваба и губами херувима, он читал газету. Юноша показался ей привлекательным.

— Ей одиноко? Одиноко? — переспросила жена полковника.

— Без людей человек — ничто, — сказала Мина-фой. — Особенно зимой. Там снег идёт без остановки.

Бетси и Бретт одолжили ей книгу «Маленький домик в прерии», которая стала ее любимой книгой. Она перечитала её раз сто, хотя родители считали романы такой же бесполезной роскошью, как телефонные звонки миссионерам.