После того как с делами было покончено, Дададжи сказал:


— Слушайте!


Они посмотрели на него.


— Когда мы с полковником играли в шахматы, он обмолвился про своего племянника в Америке — я про него совсем забыл. Я спросил: «Он женат?» А у него есть диплом магистра. Они сказали: «Нет». Я спросил: «Чего он ждет?» Они сказали, что у него были какие-то свои планы, которые ни к чему не привели. А жена полковника сказала, что проезжала мимо нашего дома и услышала восхитительный аромат. Она сказала: «Вы же не просто так не прислали нам кебабов? Дайте хотя бы рецепт! Я его уже сколько лет прошу».


— С чего бы нам выдавать секреты нашей кухни за просто так? — спросила Ба. Да и какой смысл жене полковника просить рецепт, если все знают, что, когда у тебя его выпрашивают, нужно его слегка подправить — утаить ингредиент, поменять количество, чтобы получатель мучился: не то!


— Отвезем им завтра оставшиеся галавати, — сказал Дададжи.


— Зачем? — спросила Мина Фуа. — Можно же ими пообедать.


— Если Соне одиноко, это легко поправить. Познакомим ее с их внуком.


Тут каждому — Дададжи, Ба и Мине Фуа — пришел на ум случай десятилетней давности, о котором никто не забыл. Тогда полковник убедил Дададжи вложить деньги в суконную фабрику, основанную сослуживцем полковника, которому тот (как он сам считал) был обязан жизнью: они вместе сражались в Кашмире. Фабрика прогорела, и значительные средства, вложенные в солдатские одеяла, носки, балаклавы и свитера, были утрачены. Дададжи, разумеется, расстроился, но и полковник чувствовал себя виноватым не меньше. И хотя после этого случая их прежде теплые отношения приобрели едва уловимый оттенок сожаления и фальши, Дададжи, великодушно продолжая бесплатно консультировать полковника по иску о компенсации за фамильные земли в Лахоре, потерянные при разделе Индии и Пакистана, все так же щедро посылая им кебабы и другие блюда с кухни и продолжая играть с полковником в шахматы и любезно проигрывать, неосознанно выжидал момента, когда сможет востребовать долг.


Важно не отдаляться от тех, кто чем-то навредил тебе, чтобы призрак вины мелькал у них во снах и чтобы вина эта постепенно зрела до того дня, когда можно будет извлечь из нее наибольшую пользу. Не то чтобы Дададжи все это продумал — сознательное планирование и грубый расчет не дают плодов; наоборот, он сам поразился, какая возможность открывается перед ними. Заговаривать о долге нельзя даже теперь. Полковник не допустит, чтобы его внук нес бремя дедовой ошибки. Дададжи и Ба просто заметят, что хорошо было бы познакомить их внуков — выучившихся в Америке, равных друг другу, естественно подходящих друг другу по своему происхождению и будущему. Ни те, ни другие не упомянут о долге, но он принесет свои плоды.


И снова Ба и Мина Фуа узрели гений Дададжи. Может быть, он и проиграл полковнику в шахматы после полудня, но он провел блистательную партию.


— Они не посмеют просить приданого! — сказала Ба.


И снова шофер вымыл водой и мылом округлости «амбассадора» и отвез всю семью в резиденцию полковника. Они несли украшенный фестонами парадный серебряный поднос с кебабами.


— Мы недавно разговаривали с внучкой, — сказал Дададжи. — Похоже, им там в Америке часто бывает одиноко.


На инкрустированном слоновой костью столике у стены, рядом с икебаной жены полковника, Мина Фуа заметила фотографию их внука. Он читал газету — надменный юноша с носом набоба, но с губами херувима. «Симпатичный», — подумала она.


— Одиноко? — спросила жена полковника. — Как это — одиноко?


— Человек без других — ничто, — сказала Мина Фуа. — Особенно зимой. Там постоянно идет снег.


Бетси и Бретт одолжили ей «Домик в прерии», который стал ее любимой книгой. Она прочла ее, наверное, сотню раз, хотя ее родители считали романы такой же ненужной роскошью, как и телефонные звонки миссионерам.