from The Loneliness of Sonia and Sunny, by Kiran Desai

— Прошу внимания, — обратился Дададжи к домочадцам, после того как насущные дела были улажены.

Все посмотрели на него.

— Когда я играл в шахматы с полковником, тот мимоходом упомянул, что его внук тоже в Америке и уже получил степень магистра. Я как-то совершенно забыл о мальчике... и поинтересовался, женат ли он, оказалось, что нет. На мой вопрос, чего же он ждет, было сказано: внук на все имеет свои взгляды, от которых, правда, никакого толка. А супруга полковника обмолвилась, что проезжая мимо нашего дома уловила поистине божественный аромат. Мол, раз кебабы мы им больше не шлем, верно, на то у нас есть свои резоны, то могли хотя бы рецептом поделиться: она же его уже не первый год просит.


— И с какой стати мы станем раскрывать ей секреты нашей кухни? — возмутилась Ба. — Да и вообще, разве жена полковника не знает, что чужие рецепты всегда с каким-то подвохом? Не договорят про специю или чуток намудрят с пропорциями, а потом только голову ломаешь: «Ну почему же вкус не тот?»

— Давайте завтра отнесем им оставшиеся галавати, — предложил Дададжи.

— Но зачем? — удивилась Мина-фой. — Мы же можем ими пообедать.

— Раз Соне там одиноко, сосватаем ее за их внука, да и дело с концом.

Все троим сразу вспомнился случай десятилетней давности. О нем старались не упоминать, но никто не забыл: тогда полковник подбил Дададжи вложиться в суконную фабрику своего сослуживца — они вместе воевали в Кашмире, и полковник был убежден, что обязан этому человеку жизнью. Бизнес прогорел, и солидные вложения в производство армейских одеял, носков и подшлемников обернулись для Дададжи немалыми убытками. Разумеется, он был крайне расстроен — настолько же сильно, насколько полковник полон раскаяния. И хотя этот инцидент и внес привкус горечи и фальши в их прежнее добрососедство, Дададжи продолжал бесплатно консультировать полковника по делу о компенсации за утраченные во время раздела Индии и Пакистана семейные земли в Лахоре, по-прежнему посылал кебабы и другие вкусности со своей кухни, играл с полковником в шахматы и благородно проигрывал — но при этом подсознательно выжидал момента, когда настанет час расплаты.

Важно было оставаться рядом с обидчиком, дабы призрак вины тревожил его мысли и сновидения, и раскаяние медленно созревало, достигая своего апогея. Не то чтобы Дададжи все заранее просчитал — ему претили интриги и холодный расчет — он и сам был поражен той возможностью, что разворачивалась перед ним. Даже теперь он не мог позволить себе назвать это платой по старым счетам. Полковник никогда бы не позволил внуку расплачиваться за ошибку деда. А вот если Дададжи и Ба только намекнут на выгодный брак их внучат: равных, имеющих американское образование и просто созданных друг для друга из-за своего происхождения и жизненных устремлений, то этот гордиев узел обязательств распутается сам собой, без тени намека на былое.

Ба и Мина-фой снова стали свидетелями блестящего ума Дададжи. Пусть дневную партию он и проиграл, зато в этой, житейской игре, показал себя истинным гроссмейстером.

— И они не осмелятся просить приданое! — обрадовалась Ба.

Водитель заново отполировал округлые бока «Амбассадора», и вскоре семейство уже подкатывало к дому полковника, везя с собой — словно драгоценный дар — чеканное серебряное блюдо с кебабами.

— Мы тут недавно разговаривали с нашей внучкой. Кажется, там в Америке, довольно остро стоит проблема одиночества, — сказал Дададжи.
На инкрустированном слоновой костью столике, прямо рядом с икебаной, составленной супругой полковника, Мина-фой приметила фотографию их внука. Его надменный профиль наваба в сочетании с нежными губами херувима — на снимке он читал газету — она нашла весьма привлекательным.

— Одиночество? С чего бы это? — удивилась жена полковника.

— Без людей человек ничто. Особенно зимой. Там же постоянно валит снег, — заявила Мина-фой, обожающая «Маленький домик в прерии».

Когда Бетси и Бретт дали ей эту книгу, она, должно быть, перечитала ее сотни раз, хотя ее родители считали чтение романов такой же излишней роскошью, как и телефонные звонки миссионерам.