После того как со всеми практическими делами было покончено, Дададжи сказал:
— Смотрите…
Все посмотрели на него.
— Когда я играл в шахматы с Полковником, он как-то упомянул своего внука в Америке — а я, признаться, совсем забыл о мальчике. Я спросил, женат ли он — магистратуру он уже окончил, — а мне ответили, что нет. Я поинтересовался, чего же он ждёт. Сказали, что у него свои идеи, хотя они ни к чему не приводят. Жена Полковника сказала, как, проезжая мимо нашего дома, она услышала царский аромат. И ещё она сказала: «Я подумала, если нам не прислали кебабы, возможно, на то есть причина, но хотя бы рецепт-то дайте! Я прошу уже много лет!».
— Это с какой это стати нам просто так раздавать секреты нашей кухни? — возмутилась Ба. — И вообще, с чего бы жене Полковника просить рецепт, когда всем известно, что когда на тебя давят с просьбой о рецепте, нужно непременно слукавить — или убрать важный ингредиент, или слегка исказить пропорции, ну, чтобы получивший потом мучился: что же здесь не так!
Дададжи сказал:
— Завтра отнесём им оставшиеся галавати.
— Но зачем? — спросила Мина Фой. — Мы могли бы съесть их на обед.
— Если Соня одинока, эту проблему легко решить. Давайте познакомим Соню с их внуком.
Дададжи, Ба и Мина Фой, каждый про себя, вспомнили случай десятилетней давности, о котором никто не забывал, как Полковник тогда уговорил Дададжи вложиться в шерстяную фабрику, открытую его армейским товарищем, которому, как заверял Полковник, он был обязан жизнью — они вместе воевали в Кашмире. Дело прогорело, и значительные вложения в армейские одеяла, носки, балаклавы и свитера обернулись для Дададжи финансовыми потерями. Он, разумеется, был крайне расстроен — так же, как и Полковник, который был переполнен извинениями. Этот эпизод внёс оттенок некоего фальшивого сожаления в их прежние добрососедские отношения. И всё же, продолжая безвозмездно давать юридические консультации по делу Полковника о компенсации за семейную землю в Лахоре, утраченную во время Раздела, продолжая, как и прежде, щедро посылать кебабы и другие блюда со своей кухни, продолжая шахматные партии и галантно проигрывая, Дададжи бессознательно выжидал, когда же наконец он сможет напомнить о долге.
Ведь крайне важно оставаться рядом с теми, кто причинил тебе вред, чтобы призрак вины мог преследовать их даже во сне. Чтобы их виновность медленно дозревала до своего полного потенциала. Не то чтобы Дададжи всё это сознательно продумывал, выстраивал планы, строил расчёты. Нет, у него это никогда не работало. Поэтому он и сам был удивлён тем, какая ситуация начинала вырисовываться. Однако, даже теперь не следовало облекать в слова эту возможность. Полковник наверняка никогда бы не позволил, чтобы его внук нёс бремя дедовской ошибки. Дададжи и Ба могли просто предложить желательный союз между внуками — двумя людьми с американским образованием, двумя равными, двумя, кому вполне естественно быть вместе, учитывая, откуда они пришли и куда направляются. И, не называя этого прямо, неприятное обстоятельство прошлого могло бы быть изящно распутано.
Ба и Мина Фой вновь бы стали свидетелями блеска Дададжи. Возможно, дневную партию в шахматы он и проиграл, но зато сыграл безупречную партию в целом.
— У них просто не хватит совести требовать приданое! — говорила Ба.
Водитель, вновь намыв с мылом округлые бока «Амбассадора», отвёз семью в дом Полковника. Они несли церемониальное серебряное блюдо с фигурными краями, полное кебабов.
— Мы недавно получили весточку от нашей внучки, — сказал Дададжи. — Похоже, одиночество в Америке — большая проблема.
Мина Фой заметила, что на столике из инкрустированной слоновой кости, рядом с икебаной жены Полковника, стояла фотография их внука. Надменный — с носом набоба и губами херувима, — он читал газету. Она нашла его красивым.
— Одинока? Одинока? — переспросила жена Полковника.
— Без людей человек — ничто, — сказала Мина Фой. — Особенно зимой. Там ведь снег идёт без остановки.
Бетси и Бретт как-то одолжили ей «Домик в прериях», и эта книга стала у Мины Фой любимой. Она прочла её наверно раз сто, хотя родители и считали романы такой же бесполезной тратой времени, как звонки миссионерам.