После того, как все насущные вопросы были улажены, Дададжи сказал:
—Смотрите сюда!
Все посмотрели на него.
—Когда я играл в шахматы с Полковником, он упомянул своего внука, живущего в Америке – я совсем забыл про этого мальчика. Я спросил не женат ли он, ведь он уже окончил магистратуру, они сказали – нет. Я поинтересовался, почему он так долго с этим тянет. Оказалось, его представления о браке не сошлись с реальностью. И, кстати, жена полковника упомянула, что проезжая мимо нашего дома, почуяла божественный аромат, исходящий из него. Сказала: «Я всегда задаюсь вопросом, почему они не делятся с нами кебабами, должно быть, какая-то веская причина. Поделились бы хоть рецептом, не первый год выпрашиваю.»
—Почему это мы должны раскрывать наш семейный рецепт кому попало? – спросила Ба – и, вообще, зачем ей такое спрашивать, она, что, не знакома с негласным правилом любой передачи рецепта – схитрить, изменив какой-то ингредиент или спутав граммовку, чтобы помучились.
Дададжи ответил:
—Давайте отнесем им оставшиеся галавати завтра.
—Зачем? – уточнила Мина Фой – мы же можем съесть их на обед.
—Если у Сони никого нет, мы можем легко решить эту проблему, познакомив ее с внуком полковника.
Дададжи, Ба и Мина Фой невольно вспомнили случай десятилетней давности, оставивший след в памяти каждого, когда полковник надоумил Дададжи инвестировать в фабрику по производству шерсти, основанной армейским коллегой полковника, которому, он был обязан жизнью, по его же словам – они вместе служили в Кашмире. Предприятие обанкротилось, а значительные инвестиции в армейские одеяла, носки, балаклавы и свитера, разорили и самого Дададжи. Он чувствовал себя разбитым в той же мере, в какой полковник чувствовал себя виноватым. Это окрасило их привычно дружеские отношения оттенками сожаления и лжи, ведь бесплатные юридические консультации полковника по делу о компенсации за семейные земли в Лахоре, утраченные во времена раздела, не прекратились, более того, они продолжили передавать друг другу кебабы и прочую еду, продолжили играть и галантно проигрывать в шахматы. Дададжи будто выжидал подходящего момента для того, чтобы потребовать долг.
Это важно – оставаться в близких отношениях с человеком, обидевшим тебя, так ты сможешь стать призраком вины и преследовать их сны, так их вина со временем обретет новую уничтожающую силу. Не то, чтобы Дададжи продумал это, в его случае ни сознательный замысел, ни грубый расчет никогда не планировались, он сам удивлялся тому, как все разворачивалось. Даже в данной ситуации это сложно было назвать препятствием. Полковник не позволил бы своему внуку нести бремя его ошибок. Дададжи и Ба просто предложили бы подходящую для его внука партию – они оба получили американское образование, они равны, они люди, подходящие друг другу, объединенные их прошлым и будущим. Даже если они не говорят об этом, данное обязательство может перерасти во что-то значимое.
Ба и Мина Фой в очередной раз стали свидетелями великодушия Дададжи. Он может и потерпел поражение в шахматах, но вел игру он достойно. Ба высказалась:
—И пусть они даже не заикаются о приданном.
Вновь, водитель намыл и отполировал свою машину – Амбассадор – и отвез семью в резиденцию полковника. Они взяли с собой серебряную украшенную резьбой церемониальную тарелку с кебабами.
Дададжи сказал:
—Мы недавно общались с нашей внучкой. Похоже одиночество — это распространённая проблема здесь, в Америке.
Мина Фой заметила стоящую на столике из слоновой кости, украшенного композицией икебаны, фотографию их внука. Надменный, с носом набаба, но губами херувима, он читал газету. Он показался ей привлекательным.
—Одинокие? Покинутые? — произнесла жена полковника.
—Без людей человек – ничто – сказала Мина Фой – в особенности зимой, когда без конца идет снег.
Бетси и Бретт одолжили ей книгу «Маленький домик в прериях», которая стала любимой книгой Мины Фой. Она прочла ее без малого сотню раз, хоть ее родители и считали романы такой же бесполезной роскошью, как телефонный звонок проповеднику.