Когда со всеми практическими делами было покончено, Дададжи сказал:
— Послушайте-ка!


Все посмотрели на него.


— Когда я играл в шахматы с Полковником, он между делом упомянул своего внука в Америке — а я совсем про мальчика забыл. Спросил, женат ли он — он ведь уже получил степень магистра, — и мне сказали, что нет. Я поинтересовался, чего же он ждёт. Ответили, что у него свои взгляды, да только толку от них никакого. А потом жена Полковника сказала, что, проезжая мимо нашего дома, чувствует королевский аромат. Говорит: «Я подумала: если они не прислали нам кебабы, значит, на то есть причина. Ну хоть рецепт дайте — я уже много лет прошу».


— С какой стати мы должны просто так выдавать тайны нашей кухни? — возмутилась Ба. — И вообще, зачем жене Полковника просить рецепт, если всем известно: когда тебя прижимают с таким вопросом, надо обязательно что-нибудь утаить — вычеркнуть ингредиент, изменить пропорцию, чтобы получатель потом мучился: что-то тут не так!


Дададжи сказал:
— Давайте завтра отнесём оставшиеся галавати.


— Но зачем? — спросила Мина Фой. — Мы же можем съесть их на обед.


— Если Сония одинока, проблему легко решить. Давайте познакомим её с их внуком.


Дададжи, Ба и Мина Фой каждый про себя вспомнили один случай десятилетней давности, который никто так и не смог забыть. Тогда Полковник уговорил Дададжи вложиться в шерстяную фабрику, основанную его армейским товарищем, перед которым, как он считал, был в неоплатном долгу: они вместе воевали в Кашмире. Предприятие прогорело, и значительные инвестиции в армейские одеяла, носки, балаклавы и свитера обернулись для Дададжи финансовыми потерями. Он был, разумеется, глубоко расстроен, а Полковник — чрезвычайно виноват.
Этот случай внёс в их прежнюю соседскую близость новую подводную струю сожаления и фальши. И всё же, продолжая бесплатно давать юридические советы по делу Полковника о компенсации за семейную землю в Лахоре, утраченную во время Раздела, продолжая, как прежде, щедро посылать кебабы и другие блюда из своей кухни, продолжая играть в шахматы и галантно проигрывать, Дададжи бессознательно выжидал — до тех пор, пока не сможет напомнить о долге.


Нужно было оставаться рядом с теми, кто причинил тебе вред, чтобы призрак вины дышал в их снах, чтобы чувство вины медленно созревало до полной силы. Не то чтобы Дададжи всё это продумывал заранее — сознательные расчёты никогда не работают, грубые схемы только мешают, — и сам он был поражён тем, что начинало складываться. Даже сейчас нельзя было называть это обязательством вслух. Полковник не позволил бы своему внуку расплачиваться за ошибку деда.
Дададжи и Ба могли просто предложить удачную партию между внуками: двумя людьми с американским образованием, двумя равными, двумя, кому естественно быть вместе — по их прошлому и по их будущему. И, если никто не заговорит об этом напрямую, долг может быть распутан красиво и незаметно.


Ба и Мина Фой вновь стали свидетелями блестящего ума Дададжи. Пусть дневную партию он проиграл, но в целом сыграл шахматный матч безупречно.
— И у них не хватит наглости просить приданое! — сказала Ба.


Водитель снова намылил и вымыл округлые бока «Амбассадора» и повёз семью к дому Полковника. Они несли церемониальный серебряный поднос с волнистыми краями, на котором лежали кебабы.


Дададжи сказал:
— Мы недавно получили письмо от нашей внучки. Похоже, одиночество — большая проблема там, в Америке.


Мина Фой заметила, что на столике с инкрустацией из слоновой кости рядом с икебаной жены Полковника стоит фотография их внука. Надменный, с носом наваба и губами херувима, он сидел с газетой в руках. Он показался ей красивым.


— Одинока? Одинока? — переспросила жена Полковника.


— Без людей человек — ничто, — сказала Мина Фой. — Особенно зимой. Там ведь снег идёт без остановки.
Бетси и Бретт дали ей почитать «Маленький домик в прериях», и эта книга стала её любимой. Она, должно быть, перечитала её раз сто, хотя её родители считали романы такой же бесполезной роскошью, как и телефонные звонки миссионерам.