— Послушайте-ка! — начал Дададжи после того, как семья уладила все бытовые вопросы.

Обе женщины посмотрели на него.

— За игрой в шахматы полковник случайно упомянул о своём внуке в Америке. Я уж и забыл про этого мальчишку. Стало любопытно, женился ли он, — а у него уже и магистерская степень есть — мне ответили, что нет. Я спросил: чего же он ждёт. Как оказалось, у парня собственное мнение насчёт брака, и в его мнении нет ничего путного. А ещё жена полковника сказала, что проезжала мимо нашего дома и уловила аромат, достойный раджи. И добавила: «Я тут подумала: раз уж нам не прислали кебабов, значит, на то есть причина. Но, может, хотя бы рецептом поделитесь? Уже столько лет умоляю».

— С какой стати мы должны ни за что ни про что выдавать фамильные рецепты? — возмутилась Ба. — Да и зачем жена полковника спрашивала? Все же знают: если кто выклянчивает рецепт — просто схитри, пропусти какой-нибудь ингредиент или поменяй количество, чтоб приставала помаялся. Странно мне всё это.

— Давайте завтра отнесём им то, что осталось от галавати кебабов? — предложил Дададжи.

— Зачем? — удивилась Мина Фой. — Сами бы на обед съели.

— Если Соне в Америке одиноко, не беда. Познакомим нашу девочку с их внуком.

Дададжи, Ба и Мина Фой молча вспомнили незабываемый случай десятилетней давности. Полковник тогда уговорил Дададжи вложиться в шерстопрядильную фабрику своего армейского товарища, которому считал себя обязанным жизнью: оба воевали в Кашмире. Предприятие прогорело, и вложения в армейские одеяла, носки, подшлемники и свитера обернулись для Дададжи солидным убытком: он, естественно, сильно расстроился, а полковник столь же сильно извинялся. Хотя этот прискорбный случай омрачил прежде добрососедские отношения, привнеся в них почти незаметную нотку сожаления и фальши, Дададжи всё равно великодушно давал полковнику бесплатные юридические советы, помогая истребовать компенсацию за семейную землю в Лахоре, которую тот утратил во время раздела Индии в 1947 году, всё равно столь же щедро отправлял кебабы и другие блюда со своей кухни; всё равно галантно проигрывал в шахматы — но при этом неосознанно выжидал момент, чтобы вернуть долг.

Было важно поддерживать близкие отношения с теми, кто стал причиной ущерба, чтобы призрак вины проникал в их сны, чтобы эта вина медленно вызревала, полностью раскрывая свой потенциал. Нельзя сказать, что Дададжи действовал продуманно, — сознательные козни, хладнокровный расчёт никогда не окупали себя — его и самого поразило, какая хорошая открывается возможность. Даже сейчас поминать старое было ни к чему. Полковник не взвалил бы на внука бремя дедовской ошибки. Дададжи и Ба просто могли поспособствовать выгодному браку между внуками: оба с американским дипломом, оба равны по социальному положению, оба естественным образом предназначены друг другу из-за общности своих корней и жизненного пути. Представилась возможность красиво погасить старый долг, не заикнувшись о нём ни словом.

Ба и Мина Фой вновь стали свидетельницами того, насколько гениален Дададжи. Возможно, он и проиграл единичную партию в шахматы, зато в матче одержал блистательную победу.

— И у полковника с женой язык не повернётся намекнуть на приданное! — усмехнулась Ба.

Шофёр в очередной раз вымыл с шампунем округлые бока «Амбассадора» и отвёз семейство к дому Полковника. Они внесли кебабы, уложенные на церемониальное серебряное блюдо с фестончатым краем.

— Мы недавно получили весточку от нашей внучки, — начал Дададжи. — Похоже, у них в Америке одиночество — большая проблема.

На инкрустированном слоновой костью столике, рядом с икебаной, составленной женой хозяина дома, Мина Фой заметила фотографию соседского внука. Породистый нос придавал ему надменный, как у набоба, вид, а пухлые губы — сходство с херувимами; парень читал газету. Мина сочла его привлекательным.

— Она одинока? Одинока? — Последнее слово жена полковника выделила.

— Без других людей человек — ничто, — заметила Мина Фой. — Особенно зимой. Там снег идёт без остановки.

Бетси и Бретт дали ей «Домик в прериях», и эта книга стала любимой. Мина перечитала её раз сто, хотя родители считали романы такой же бесполезной роскошью, как и телефонные звонки миссионерам.