Год 1699 от рождества Христова, Южная Америка: непроходимая чаща джунглей, зеленые тени растений, косые полосы солнечного света, тяжелый насыщенный запах перегноя. Крадущиеся ягуары. Цветущие орхидеи. Мелкие птицы и обезьяны, издающие на фоне всего этого непрекращающиеся птичьи и обезьяньи звуки. А вот Затерянный Город в сердце этих джунглей: неожиданное пространство солнечного света и тишины посреди всего этого малярийного уныния. Красные и белые лепные пирамиды. Ступеньки, и внутренние дворы, и широкие улицы ¬– прямые, как по линейке. Даже прямее. Поистине впечатляющая архитектура посреди забытого богом места. Резные изображения королей и богов повсюду. А вот бесстрашный испанский иезуит, наш герой. Вы не смогли бы принять его ни за кого другого. У него эти маленькие черные глаза-изюмины, присущие всем испанским священникам, но с каким-то блеском, которого обычно лишены господа из инквизиции. На нем широкие черные одежды, сапоги, распятие; он мелковат – ну, давайте скажем, «компактного телосложения», – а кожа его лица отливает желтизной. Небрит. Иезуит осторожно пробирается через джунгли, и его забавные маленькие глазки увеличиваются в размере, едва его взгляду предстает Затерянный Город. Откуда-то из складок своих одежд он извлекает на свет клочок выделанной овечьей шкуры и разворачивает его, дабы внимательно рассмотреть некий затейливый орнамент, выведенный красными и синими чернилами. Похоже, он сориентировался и теперь быстро приближается к стене, украшенной фресками с изображением грозных чудовищ, чья повергающая в ужас ярость словно не дает покуситься на них даже лианам и орхидеям. Иезуит тем временем идет вдоль по периметру – десять метров, двадцать метров, тридцать, – и наконец выходит к Ягуаровым Вратам. Это величественное подобие высокого мегалита из красного гипса, увенчанное перемычкой из зеленого камня с барельефом, на котором вырезаны два ягуара с инкрустированными золотом глазами и когтями, стоящие на задних лапах в воинственных позах, как на гербе. О, но что еще интереснее – в проеме ворот нет ворот как таковых, нет никакой ржавеющей железной решетки, о нет. Вместо нее ¬– мерцание сплошной стены из бледно-голубого света, который слегка искажает образ невероятного города с другой стороны. Обладая чрезвычайно тонким слухом (а у испанского иезуита именно такой), можно едва различить, что голубой свет слегка гудит, потрескивает, жужжит. А что это у нас такое в маленьких противных кучках вокруг основания проема ворот? Множество изжаренных жуков и одна-две сгоревшие птицы, и – боже, испанский иезуит не хочет даже и думать о том, что это там за почерневшая скрученная штука, та, что протягивает к голубому свечению свой костяной ноготь. Впрочем, это, наверное, всего лишь мертвая обезьяна. Вглядываясь в детали пиктографической надписи, бегущей по одной стороне проема ворот, иезуит находит то, что искал: маленькое черное отверстие на лице у божества-попугая, которое то ли обезглавливливает узника, то ли опыляет банановое растение – все зависит от того, насколько хороши ваши познания в пиктографии. Рассмотрев отверстие вблизи, иезуит запускает руку в маленький кожаный мешочек на поясе. Он вынимает оттуда некий рукотворный предмет, золотой ключ странной, не похожей на ключ формы. Откуда же испанский иезуит раздобыл такой ключ? Прочитал ли он о его мифическом существовании в каком-то давно забытом всеми томе, пылящемся в библиотеках Эскориала? Пришлось ли ему обыскать весь Новый Свет, держась едва заметного следа, пройдя через неописуемые опасности? Ваша догадка будет столь же верна, сколь и моя. Затаив дыхание, он вставляет ключ в отверстие в клюве божка-попугая. Тут же раздается высокий пронзительный звук, и испанскому иезуиту ясно без подсказки, что кто-то был извещен о его присутствии здесь. И может быть, этот кто-то не один. Голубой свет колеблется и на секунду пропадает. Пользуясь предоставленной возможностью, испанский иезуит проскальзывает сквозь проем ворот, двигаясь удивительно быстро для человека в длинной сутане. Едва обе его ноги касаются тротуара внутри, как голубой свет мгновенно появляется вновь, и москит, попытавшийся последовать за испанским иезуитом, встречает ужасную, хотя и не безвременную кончину, рассыпавшись снопом искр. Испанский иезуит вздыхает с облегчением. Ему удалось войти в Затерянный Город. Проходя сквозь впечатляющие нагромождения таинственных геометрических форм, иезуит обнаруживает затененный внутренний дворик, где плещется фонтан. Здесь стоят вырезанные из камня столы и сиденья. Он присаживается. На столе лежит отвердевший лист пергамента, исписанный каллиграфическим почерком. Иезуит подается вперед, чтобы с интересом разглядеть его. В этот момент под сводчатым проходом возникает тень, и иезуит, подняв взгляд, видит перед собой древнего майя. И этот парень тоже из тех, кого узнаёшь с первого взгляда. Головной убор из перьев, юбка из шкуры ягуара, короткие шелковистые черные волосы, стриженные под пажа. Крючковатый нос и высокие скулы. Печальное и одновременно насмешливое выражение лица, подобающее представителю давно исчезнувшей империи. Неужто вот и конец испанскому иезуиту? Нет, потому что древний майя склоняется в поклоне так, что зеленые перья его убора перегибаются и свешиваются вперед, и вопрошает: – Чем могу служить сыну Небес? Иезуит опускает взгляд на пергамент. – Что ж, большая «Маргарита» была бы весьма к месту. На камнях, с солью. Хорошо? И сделайте две. Я ожидаю друга. – Хорошо, – изрекает в ответ древний майя и бесшумно ускользает прочь. Черт, я обожаю такие моменты. Я по-настоящему наслаждаюсь созерцанием иллюзии, вступающей в резкий контраст с действительностью. Я представляю себе шок воображаемого наблюдателя, который, должно быть, думает, что попал прямиком в сценку из британской комедии. Знаете, почему я выжил на этой работе, год за годом, одно паршивое задание за другим, и всё без какого-либо плана действий? Да потому, что я просто в восторге от всего абсурдного. А еще потому, что у меня нет выбора.